РАЗДЕЛ III

Последние страницы истории русской армии (документы и материалы Ленинградского дела)

Публикуемые документы являются наиболее интересными протоколами допросов представителей различных именитых частей и учреждений русской армии: штаба Петроградского военного округа и войск гвардии, Михайловского и Константиновского артиллерийских училищ, Лейб-гвардии Преображенского, Лейб-гвардии Семеновского, Лейб-гвардии Измайловского и Лейб-гвардии Московского полков, а также пехотных 145 Новочеркасского, 147 Самарского и 148 Каспийского полков и кадетских корпусов. Предлагаемые Вашему вниманию документы составляют исключительно военно-исторический интерес, свидетельствуют о последних днях существования перечисленных выше частей, и судьбе их офицеров. Вместе с тем, эти документы нельзя трактовать, как оговор и клевету, а "героев" протоколов допросов осуждать: в те годы "признавались" почти все, кто попадал в руки ОГПУ и НКВД. Выбор предлагаемых документов был произведен по принципу наибольшей информативности военно-исторического характера, а не по величине "наговора" тех, или иных подследственных.

Публикация этих материалов стала возможной благодаря искренней помощи начальника архива Службы Безопасности Украины О.М. ПШЕННИКОВА, сотрудников архива Д.В. ВЕДЕНЕЕВА и A.Г. СМИРНОВА, которым выражаетс большая признательность.

ШТАБ ПЕТРОГРАДСКОГО ВОЕННОГО ОКРУГА В ПЕРИОД РЕВОЛЮЦИИ 1917 ГОДА

ДОКУМЕНТ №1

Протокол собственоручного показания Ф.И. Балабина*

По вопросу об арестах большевиков во время июльского восстания 1917 года - показываю:

Переверзева, утвердило список подлежащих аресту вождей и главарей большевистского движения, в числе 100 человек. Список возглавлял В.И. Ленин, затем шли - Троцкий, Зиновьев, Стеклов, Коллонтай и друг.

Этот список для приведения арестов в исполнение, Переверзев 30/VI лично передал Начальнику контрразведывательного отделения Штаба Округа капитану Никитину, с предупреждением о необходимости самого корректного отношения при арестах. Ордера на обыски и аресты должен был, по установленному порядку, подписывать я, как Начальник Штаба Округа (об этом и вообще о взаимоотношениях между Переверзевым, мной, как Нач. Штаба Округа, и Никитиным, как Нач. Контрразвед. Отделения - я подробно писал в одном из предыдущих показаний).

За безусловную точность приводимых дат - не ручаюсь. Однако, ошибка может быть не больше, как на один день.

В ночь на I-VII, из числа намеченных в эту ночь арестов, был найден на квартире лишь один Ю. Стеклов, но и его арест не состоялся. Стеклов забаррикадировал обе двери и агент, без применени силы, не мог проникнуть в квартиру. Между тем, т. Стеклов тотчас же позвонил о происшедшем председателю ЦК С.Р. и С.Д. тов. Чхеидзе. Ночью один за другим ко мне позвонили: 1) Чхеидзе с просьбой отложить арест Стеклова до утра, т.е. до того времени, когда он переговорит с зам. председателя совета министров - Покровским (Керенский в это время был на фронте) и 2) от Никитина - с запросом, можно ли применить силу для выполнения ареста Стеклова.

На основании этих извещений, я отдал приказание - арест Стеклова приостановить до распоряжения, поставив часовых к выходам из его квартиры.

Около 9-ти часов утра I/VII Переверзев по телефону известил меня об отмене ареста Ю. Стеклова, после чего я тотчас же отдал соответствующие распоряжения Никитину.

История с Ю. Стекловым заставила меня быть еще более осторожным с намеченными арестами. Временное правительство, на словах игнорируя С.Р. и С.Д. совершенно ясно отдавало себе отчет, что моральная сила последнего может повлечь для Временного правительства самые роковые последствия. Вследствие этого, оно всячески избегало конфликтов с ЦК СР и СД. Эта картина взаимоотношений для меня была совершенно ясна и теперь получила лишь новое подтверждение.

Имея основную установку - всячески избегнуть вооруженных столкновений, я отдал Никитину распоряжение, по выполнении каждого ареста - тотчас же сообщать об этом по телефону дл извещения ЦК СР и СД и Переверзева.

Необходимо добавить, что слух о распоряжении Временного Правительства - арестовать наиболее активных деятеле революционного движения нашел самый живой отклик среди контрреволюционных слоев на селения Петрограда и, прежде всего, среди мелкобуржуазного элемента, рыночных торговцев и т.д. Особенно старались сенновские мясники. Группы таких добровольцев выискивали на улицах и в квартирах революционеров, отбирали у них оружие и арестованных препровождали в милицейские участки или в штаб Округа на Дворцовой площади (пл. Урицкого) уже с 10-11 часов собиралась к.р. настроенная толпа, шумно ободрявшая всякий арест.

Помню в этот день часов около 12-ти в Штаб Округа был приведен арестованный добровольцами рабочий завода "Лесснера". У него при обыске был найден револьвер, который он не хотел отдавать и за это был порядочно избит. Приведшие его черносотенцы были вооружены винтовками. Я приказал отобрать у них винтовки и категорически воспретил им заниматься арестами, но при этом явно понимал, что это только слова, что командование не имеет реальной силы для установления порядка. Арестованный рабочий оказался только что вступившим в партию С.Р., он был при этом довольно добродушно настроенным. Я его тотчас отпустил. В тот же день, часов около 14-ти, ко мне привели арестованного добровольцами тов. Луначарского. Он был опознан на Эртелевом переулке около редакции "Нового времени", пытался бежать, и был схвачен, кажется, на чердаке. Расстроен он был до крайности, хотя арестовавшие были с ним, по его собственным словам, весьма корректны. Я предложил тов. Луначарскому обождать несколько минут в соседней комнате, пока я переговорю с Переверзевым и Чхеидзе, Переговорив и получив указание Переверзева - освободить Луначарского, я вышел к нему в комнату, но его там уже не оказалось, он уд рал через черный ход.

Из арестов в этот день помню арест редактора "Окопной правды" Северного фронта тов. Хаустова и арест мнимой тов. "Коллонтай". Хаустов был арестован агентом к/р. отделения в кафе-шантане "Буфф" (на Фонтанке), а "Коллонтай" тоже сотрудником к.р. отделения в Детском (Царском) Селе. Уже в Штабе Округа один из офицеров Штаба сорвал с Хаустова офицерские погоны (Хаустов был офицер-поручик) и ударил его по физиономии, за что был тот час же отправлен мною на гауптвахту. Так называемая "Коллонтай" была порядочно избита толпой на площади, имела порядочный кровоподтек под глазом. После короткого допроса, просмотра документов и телефонной справки - оказалось, что это не Коллонтай, а какая-то учительница из Детского Села, правда, весьма большевистски настроенная. Она была с извинениями отпущена, а Хаустов после переговоров с Переверзевым и ЦК СР и СД отправлен в Петропавловскую крепость.

2) VII, около 15 часов солдатами Преображенского полка был арестован Л.Б. Каменев, который в автомобиле, вместе с другими членами ЦК СР и СД проезжал по Троицкому мосту и был здесь задержан. Солдаты приняли его за Троцкого и доставили в автомобиле в Штаб Округа (Каменев в проскрипционном списке Переверзева не значился). Никаких насилии с Каменевым не было, но толпа на Дворцовой площади узнав, что привезли Троцкого, пришла в дикое неистовство и требовала немедленной расправы. Переговорив с Каменевым и объяснив ему положение вещей и фактическое бессилие Штаба Округа - справиться с толпой, я предложил ему остаться до вечера в качестве арестованного в Штабе Округа, обещая вечером, когда толпа разойдется, лично проводить его в город. Каменев на это не согласился и, ссылаясь на неотложные дела, потребовал немедленного освобождения. Положение получалось скверное. Как выход, я решил взять своего порученца подполковника С.Н. Покровского и лично проводить Каменева до автомобиля.

Едва мы вышли на площадь, как ближайшая к подъезду часть толпы заревела: "Ну, едемте", "Что с ним возиться", "бей его", "Прикончить и дело с концом" и т.д. Автомобиль стоял в 30-ти шагах от подъезда. С большим трудом, расталкивая толпу, нам удалось до него добраться, но здесь явилось новое осложнение, шофер, узнав, что освобождаю "Троцкого" - решительно заявил, что он его не повезет, а если повезет, то только с конвоем и в Петропавловскую крепость. Несмотря на почти полную безнадежность, приходилось возвращаться назад в Штаб Округа. Об этом теперь просил и бледный, как полотно, Каменев. С вынутыми револьверами отбиваясь на право и налево, под дикое улюлюканье толпы - нам с Покровским каким-то чудом удалось довести Каменева обратно до подъезда и подняться в мой кабинет. Вслед за нами неистовствующая толпа вломилась в Штаб и быстро заполнила лестницы и коридоры. Для установления порядка, я вызвал усиленный караул от Преображенского полка, однако, он приступил к очищению Штаба Округа от толпы лишь после того, как получил заверение от меня и прибывшего по моему вызову командующего войсками Округа - Половцева, что Каменев будет передан в руки правительства. Вслед за тем, в Штаб Округа прибыли "министры-социалисты" Чернов и Авсксентьевский, которым с большим трудом удалось успокоить толпу. Л.Б. Каменев пробыл в Штабе Округа до 11 1/2 часов вечера, после чего был отвезен в моем автомобиле к себе на квартиру.

Вечером в этот день от Переверзева было получено извещение, что В.И. Ленин находится в Терисках, на даче, снятой одним из членов ЦК СР и СД (фамилии не помню), Переверзев требовал немедленной высылки сильного отряда для ареста В.И. Отряд был тотчас же выслан. Утром вместо В.И. были доставлены хозяин дачи и опять злополучный Ю. Стеклов, как оказалось, решивший для большей безопасности перебраться в Териски, к своему товарищу по ЦК. Они были тотчас же освобождены. Вслед за тем в Штаб Округа прибыли Переверзев и три члена ЦК СР и СД (один из них член Государственной Думы Н. Дм. Соколов, остальных не помню). После короткого совещания и моего доклада о положении в войсках, Переверзев отдал распоряжение о приостановке арестов.

В этот день 3 июля восстание достигло наибольшей силы. В сущности все войска перешли на сторону большевиков. Сохраняли неустойчивое равновесие лишь 1-й батальон Преображенского полка, Семеновский полк и запасная батарея гвардейской конницы-артиллерии. В Штаб Округа, как единственное в городе более или менее безопасное место, с утра 3 июля собрались все министры временного правительства. Вспоминаю характерный диалог между Зам. Предс. Совета Министров Покровским и главнокомандующим Половцевым. "Может ли считать себя правительство в Штабе Округа в полной безопасности". "Да, может". "Какая величина охраны Штаба Округа". "30 преображенцев". "Но этого слишком мало, потрудитесь, генерал, вызвать дополнительные наряды". "К сожалению, я не располагаю больше надежными людьми, которым мог бы доверить охрану Временного правительства" - Половцев был совершенно искренен.

Исчерпав данную мне тему, на этом заканчиваю. Из широко составленного проскрипционного списка были фактически арестованы лишь несколько второстепенных персонажей.

Добавляю, что как уже указывал в одном из своих предыдущих показаний, восстание было ликвидировано не теми неуклюжими залпами, которые были даны 2 июля по Садовой и Литейному, и не теми двумя очередями шрапнели, которые выпустил Половцев издвух орудий запасной конной батареи по скверу Таврического дворца, а вследствие полного отсутствия какой-либо организованности действий восставших рабочих масс и войск.

Правильность настоящих моих показаний, надеюсь, не откажутся подтвердить упомянутых мною лица. Ф.И. Балабин

10/1 -1931 года.

Допросил - Янишевский.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т.14, С.238-240, дело Ленинградской контр революционной организации, машинопись, публикуется впервые)


* Балабин Филипп Иванович, полковник русской армии. Родился 11.10.1881. Окончил Донской кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище (1901), Николаевскую академию Генерального штаба по 1 разряду (1908). Служил Лейб-гвардии в Казачьем полку, занимал штабные должности в войсках гвардии. В 1917 был помощником, а затем начальником штаба Петроградского военного округа.

ДОКУМЕНТ №2

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО Пом. нач. ОО ЛВО Корженко и пом. нач. 2 отдела — Янишевским Обв. Балабина Филиппа Ивановича

Показания по существу дела:

1-й период после революции с марта 1917 г. по сентябрь 1918 года

По отдельному вопросу с Пальчинским.

С Пальчинским познакомился в Гос. думе в первые дни революции. Он возглавлял Военный комитет Гос. думы. Его ближайший помощник (тоже горный инженер) Паршин. Из военных в Комитете были - Генер. Штаба подполковник Гильбих и пехотный шт. капитан Николин. Комитет ведал установлением порядка в городе и нарядом городских караулов. Лично я имел дело с Комитетом по своей должности генерал-квартирмейстера Штаба Округа в части, касающейся наряда войск. До этого, ни Пальчинского, ни Паршина, ни остальных, служивших в Комитете, - не знал. Пальчинский был единомышленником и ставленник Гучкова. В Апреле или Мае он был назначен министром торговли и промышленности, после чего я его видел всего один раз во второй половине июля в 1917 г., в Штабе Округа, после подавлени большевистского восстания, с Паршиным последний раз имел дело в Апреле или мае 1917 года, когда он передал дела Комитета в Штаб Округа. Политические убеждени одного и другого были явно контрреволюционные - конституционные монархисты или республиканцы буржуазного типа.

2. По службе на должности генерал-квартирмейстера Штаба Округа.

Из всех выполняемых функций (отделы Строевой, Разведывательной, Мобилизационный, Военных Сообщений). Политическое значение принадлежало работе Контрразведывательного Отделения. Согласно положению, это отделение должно было бороться исключительно с военным шпионажем. Согласно распоряжения тогдашнего министра юстиции - Переверзева, контрразведывательное отделение не должно было отказываться от слежки за революционной работой левых организаций и партий, поскольку правительство существовало убеждение, что революция в России поощряется и даже субсидируется немцами. По делам о революционерах Нач. Отделения капитан Никитин имел личный доклад у Переверзева. Переверзев же составлял списки на подлежащих аресту. Таким образом, был составлен большой список, во время июльского восстания большевиков. По этому списку, однако, было арестовано немного, так как большинство лиц, подлежащих аресту - скрылись, а несколько арестованных, в том числе Стеклов были тотчас же освобождены по настоянию Исполнительного Комитета. В июльские дни масса арестов производилась самочинно контрреволюционными элементами (особенно усердствовали мясники и торговцы Сенного рынка). Этих арестованных, по крайней мере, наиболее видных из них, вели в Штаб Округа. Первым был приведен Луначарский. Переговорив с исполкомом, я получил от него указание - освободить Луначарского, а в будущем освобождать всех, не внесенных в список, а об арестованных по списку сообщать в Исполком "Для распоряжения об освобождении". Этим распоряжением вообще все аресты обращались в фикцию. Луначарского, а затем и других, приводимых арестованных, я оставлял у себя в Штабе, в комнате рядом со своим кабинетом, а затем вечером, когда народ, заполнявший площадь перед зданием, расходился, я их выводил или просто отпускал. Наибольшее затруднение по освобождению вызвал арест Л.Б. Каменева и его товарища (фамилии не знаю), арестованных толпой у Литейного моста, который они проезжали в автомобиле. Толпа приняла Каменева за Троцкого и требовала немедленной расправы. С другой стороны Каменев, который не был внесен в список Переверзева. требовал немедленного освобождения и гарантии в неприкосновенности. Я лично с адъютантом С.Н. Покровским провел Каменева и его товарища через бушевавшую толпу, чтобы посадить в автомобиль и отправить, но шофер отказался везти. Пришлось еще с большим трудом провести его обратно в Штаб Округа, принять ряд мер к успокоению расходившейся толпы и уже поздно вечером тихонько вывести и отпустить обоих задержанных.

В эти же дни, по приказанию Переверзева несколько (3-4) агентов были командированы в Териски, куда, по его сведениям, скрылся В.И. Ленин. Там они нашли одного Стеклова, который предъявил записку с моим распоряжением об освобождении (см. выше) и поэтому задержан не был.

Суммируя: 1) деятельность к.р. отделения направлялась и руководилась лично Переверзевым и 2) Если арестов было немного, и почти все они окончились освобождением, в этом заслуга Ленинградского Исполкома.

3. Деятельность по должности Нач. Штаба Округа.

Уже в конце Апрел 1917 года физиономия Корнилова, как командующего Округом, достаточно определилась. Он был абсолютно неприемлем для Исполкома и, по его настоянию, сменен вместе со своим Начальником Штаба, генералом (забыл фамилию) Командующим Округом был назначен Половцев, а Начальником Штаба - я. По этой должности мне пришлось принять участие в оперативных распоряжениях по подавлению июльского восстания. Все эти распоряжения производились так:

Ежедневно, вечером, в Штаб Округа, съезжались - Половцев, его помощник Кузьмин (поручик), герой Красноярской Республики 1905 г., эсэр и все командующие войсковыми частями гарнизона. На этих же съездах всегда был Переверзев, а иногда Чернов и другие министры. Сначала выслушивались доклады о настроениях в частях, выяснялось - на кого и в какой мере можно положиться, а зачем решалось - за какое очередное усмирение нужно приняться и какие полки для этого назначить. Почти все усмирительные экспедиции поручалось произвести Кузьмину: как имеющему солидный революционный стаж. Однако, первое усмирение - взятие дачи Дурново, занятой анархистами, произвел лично Половцев с Переверзевым. Последний день восстания усмирение произвел лично сам один Половцев (в сопровождении двух своих адъютантов). К этому времени "верной" оказались - всего одна батарея гвардейской артиллерии, которую Половцев лично повел с Дворцовой площади (площадь Урицкого) на Шпалерную и сделал несколько шрапнельных выстрелов по зданию Таврического дворца, куда уже начали собиратьс рабочие. Эффект был большой, собравшиеся разбежались, но если восстание на этом закончилось и провалилось, то лишь потому, что движение рабочих не было организовано. В сущности, правительство в этот момент выпустило последний козырь и, несомненно, покатилось бы, если бы со стороны рабочей массы было сделано еще хоть одно серьезное усилие. На второй или третий день, после окончани восстания, приезжал с фронта Керенский, выразил порицание Половцеву за недостаточно энергичную работу, вследствие чего Половцев и я были сменены.

4. Период с июля 1917 года по 2-е марта 1918 г.

Смененный с должности Нач. Штаба, я был назначен в резерв Генерального Штаба. Моим непосредственным Начальником был ген. Марушевский. Этот период можно охарактеризовать, как период безделья, растерянности Штабов и фантазий военного министра Верховского.

После одного-двух месяцев абсолютного бездействия, мне Верховский поручил сформировать "курсы усовершенствования по всем видам военной техники", рассчитанные на громадное количество обучающихся офицеров и солдат. Кадр моих сотрудников из состоящих в резерве офицеров. Никто из нас всерьез не верил в создание курсов. Вся наша работа свелась к составлению штатов и подыскания места для курсов. Интересен вопрос лишь о выборе места. Я наметил Череповец, где, по данным разведки, имелись подходящие постройки. Верховский предложил обследовать Керчь, имея в виду возможность интенсивной работы по климатическим условиям круглый год. Туда Марушевским были командированы на разведку три офицера. Не найдя там ничего подходящего для размещения курсов, эти офицеры проехали в Новочеркасск, где вошли в сношение с Донским правительством (кажется, уже был Каледин). Атаман с восторгом дал согласие на размещение и полное оборудование курсов, имея, конечно, в виду свои сепаратные цели, возможность вооружиться за государственный счет. По возвращении офицеров-разведчиков в Ленинград (в октябре), у Верховского начались колебания, где устраивать курсы, а затем, вскоре, он был сменен и вопрос о курсах был похоронен. Это было незадолго до 25-го Октября.

После октябрьского переворота, я продолжал числиться в резерве, но уже не имел никакого определенного веса. Помню одну работу, заключение по проекту желдороги, соединяющей Архангельск с Мурманской ж.д. Офицеры, состоящие в резерве, изредка заходили в Главное Управление Генерального Штаба, где занимались пересудами, что дальше будет, откуда пойдет спасение России от большевиков. Здесь впервые, мне пришлось узнать, что значительная часть офицерства считает более правильным ориентироваться не на Антанту, а на немцев. Ничего конкретного офицерство не предпринимало, в общем царил полный разброд, а разговоры носили характер клубных сплетен.

25 февраля состоялс приказ о демобилизации всех старых офицеров. Я был уволен в отставку.

5. Период с 2-го Марта по конец Сентября 1918 г.

В связи с наступлением немцев на Псков, в Ленинграде было объявлено о формировании "Штаба Северного Округа и Ленинградской Трудовой Коммуны". 2-го марта я явился к начальнику этого Штаба, бывш. генералу Геруа и был назначен им Нач. Оперативного Отделения. Мои функции были: учет ведущихся формирований красной гвардии и подготовка для оперативных заданий, для обороны против немцев. Вопросами формирований, разведки и проч. ведали другие Отделения.

Из заслуживающего внимания в к.р. отношении должен отметить: стоящий во главе войск генерал Шварц и его Нач. Штаба Геруа - совершенно определенно занимали позицию "военных специалистов", призванных спасти Россию от немцев и только. В остальном они совершенно не разделяли программы большевиков и, как и все офицерство, мечтали о монархии, демократической республике и проч. В своих выступлениях на Военном Совете, который обычно собирался в присутствии тов. Зиновьева и других чинов Исполкома. Шварц и Геруа постоянно подчеркивали, что они всецело отдают себя в распоряжение правительства только для борьбы с немцами,: что в этом отношении они будут работать "честно", не за страх, а за совесть и проч., но от всяких других функций, как усмирение восстаний и пр. актов гражданской войны - они просят их освободить. Вероятно, в связи с этим, был сформирован параллельный Штаб (его на звания не помню), во главе которого стоял тов. Позерн, и который ведал вопросами внутренней обороны.

Указанная политическая установка Шварца и Геруа разделялась и всеми сотрудниками Штаба. Эта же установка неизбежно вела за собой действия уже явно контрреволюционные. Будучи сторонниками ориентации на Антанту, Шварц и Геруа постоянно принимали у себя в Штабе по какому-то недоразумению, продолжавших жить в Ленинграде, английского военного агента - майора Торнхил (интересовался оперативным положением на немецком фронте) и французского военного агента (фамилии не помню), он интересовался вопросами разведки, которой я не ведал) Эти агенты, обыкновенно, приходили в кабинет Геруа, вели там беседы, при чем часто Геруа вызывал меня для сообщения ему тех или иных подробностей действий на фронте. Комиссары Штаба т.т. Смилга и Лашевич, несомненно, знали об этих посещениях, но почему их допускали сейчас мне непонятно. Видимо, дело объясняется еще недостаточно твердой в то время нашей внешней политикой и нежеланием осложнять дело с официальными представителями - бывших союзников России (послы еще находились в Ленинграде). Во всяком случае, получалась дикая картина, когда я в один день давал оперативные сведения тов. Володарскому (стоял во главе Ленинградской печати) Торнхиллу.

С М.А. Петровым я познакомился на одном из заседаний Военного Совета. Он был Начальником Штаба Балтфлота и прибыл вместе с Командующим Флотом - Масным, чтобы сделать доклад о прибытии эскадры из Гельсигфорса в Кронштадт. На этом заседании я его хорошо помню (он де лал доклад). Был ли он на других заседаниях - сейчас сказать затрудняюсь. О моем дальнейшем знакомстве с Петровым - см. ниже.

За время службы в указанном Штабе, я в числе других сотрудников Штаба один или два раза был по приглашению Шварца, у него на вечерней чашке чая. Здесь велись те же бесконечные разговоры, что ждет дальше Россию, чем бы могла, если бы захотела, помочь Антанта и проч. Дальше разговоров, насколько мне известно, дело не шло. Шварц никакой группировки не создавал и это вероятно, так, ибо, сдав в августе или сентябре должность, он уехал в Аргентину, где, по слухам, нанялся на постройку каких-то укреплений или форта (по специальности он военный инженер). То же нужно сказать и о Геруа, который ушел из Штаба вместе или немного раньше Шварца и тоже куда-то уехал.

Я лично ушел из Штаба, после неприятности со своим помощником, на почве личных отношений. Мои помощники - офицеры 6-ти месячных курсов Генштаба, выразили мне порицание за высокомерное обращение, говорили, что я за глаза называю их недоносками и т.д. Условия службы создались очень тягостные, в конце июня у меня обострился процесс язвы желудка, я подал рапорт о болезни и в середине августа был уволен со службы.

По выходе из Штаба, т.е. фактически с конца июня, вступил пайщиком в комиссионный магазин "Триокас", учредителями которого являлись Д.А. Сердюков, его зять Каменский, Б.К. Верховский, В. Зиновьев и Трейлис. Все, кроме Трейлиба, бывшие офицеры. Таких комиссионных магазинов, равно как и различных чайных, столовых, содержащихся, пре имущественно, бывшими офицерами, в то время было множество. Это, в сущности, были разрозненные, небольшие очаги контрреволюции. Правда, и здесь дальше пересудов и разговоров у нас в магазине, как вероятно и в большинстве других - дело не шло. Вскоре, к нам в пайщики вступили еще 2-3 офицера (один из них Розенберг, других не помню), но вместе с тем начали входить другие - Зиновьев (уехал к себе в имение на Украину), Трейлиб (уехал на родину в Ригу), Розенберг. Таким образом, тесно спаянного сотрудничества не было. К этому времени относится мое знакомство с П.П. Дурново - бывш. офицером Генштаба. Он был без дела, имел значительные средства и довольно часто заходил в "Триокас". По убеждениям он был большой сторонник ориентации на немцев, говорил полунамеками на подготовку к свержению большевиков при помощи немцев, что в Москве уже сформировано будущее правительство, во главе с... (фамилию не помню), которое будет широко субсидироваться нашими нефтяниками, в частности Манташевым. Далее, тоже без указаний на конкретные факты, что он имеет связи с немецким генералом - командующим корпусами в Пскове. В один из таких приходов, он сообщил, что у него есть сведения, что находящийся в Финляндии ген. Марушевский очень интересуется настроением Ленинградского офицерства и мог бы быть очень полезен для немецко-финского движения. Говоря, что он сейчас осень занят, Дурново просил меня и Верховского съездить к Марушевскому, чтобы выяснить окончательно его позицию. Мы согласились, при чем одной из побудительных причин - была возможность поменять николаевские деньги на шведские кроны. Марушевский с семьей жил на одной из станций около Выборга. С запиской от Дурново, мы доехали до Белоострова с молочными жбанами в руках перешли границу, сели на первой станции в поезд и беспрепятственно приехали к Марушевскому. У него мы получили полный афронт, так как он оказался заядлым сторонником Антанты. Его слова были примерны: "Передайте Петьке, чтобы он раз навсегда бросил валять дурака". Также беспрепятственно на другой день мы вернулись назад. Дурново был весьма сконфужен, его престиж среди нас весьма подорван и наши встречи с ним на этом кончились.

Еще в конце июня умерла моя теща, небольшая помещица Себежского уезда и моя жена с 7-ми детьми (две наши дочери и 5 сирот племянников и племянниц), уехав на похороны, остались, в связи с продовольственными затруднениями жить в деревне; так как дела "Триокаса" шли все хуже, а сам я все похварывал, я бросил Ленинград и в сентябре уехал в деревню, к жене.

6. Период с сентября 1918 г. по январь 1923 г.

Весь этот период прожил на хуторе Степеницы, занимаясь крестьянством. Недостаточное здоровье и поэтому невозможность извлечь из земли в нужной мере средства пропитания - заставили прибегнуть: 1) к лечению крестьян, 2) к спекуляции контрабандными товарами.

Лечением занимались, главным образом, жена, я в значительной меньшей степени. Лекарства доставали в аптекарском магазине в Себеже. В условиях лечения произошло знакомство с известным в Себежском уезде "зеленым" Сергученко. Он приехал в Степенцы на перевязку руки, разрезанной при выпрыгивании в окно. Эти подробности мы узнали от крестьян позже.

Контрабандой в то время занимались почти все приграничное крестьянство. Несколько раз мы покупали спирт, сахарин и маркизет и продавали в Ленинграде. Я лично ездил с контрабандным товаром в Ленинград два раза, жена несколько больше, думаю раза 4-5. Товар нам привозили на дом, сами никогда границы не переходили и вообще к границе не ездили (от Степеницы около 50 верст).

В 1920 или 1921 году я и моя семья были арестованы в течение 3-х дней у себя в Степеницах следователем ВЧК, тов. Пиляром, по доносу некоего Ю.К. Павловича - бывшего офицера и себежского помещика. Павлович, состоя агентом ЧК, получал большие суммы на раскрытие к.р. работы в уезде и для оправдани расходов доносил всякие небылицы. Приехавший в Себеж тов. Пиляр потребовал от него конкретных данных. Павлович указал меня, как организатора подготавливающегося восстания, имеющего запасы оружия, радио и проч. на 80-100 крестьян, состоящих в моей организации. Подробным расследованием Пиляра провокация была установлена, я освобожден, а Павлович расстрелян.

Павлович несколько раз советовал мне бежать за границу, при этом говорил, что на ст. Розеновской (Зилуппе) начальником пограничного района состоит его товарищ по полку - Аккерман, что он предупредил Аккермана о возможности моего побега и получил от него обещание в содействии. Тогда я этому поверил, но от побега, конечно, отказался. Сейчас допускаю мысль, что Павлович меня провоцировал.

В ноябре 1923 года, в связи с найденным у меня "браунингом" я и моя жена были арестованы и почти месяц содержались в Себеже. Следствие вел тов. Розов. Не найдя ничего опасного в моем пребывании в Степеницах, он освободил меня. При этом он вновь возвращался и просматривал дело, веденное Пиляром.

Как тов. Пиляр, так и тов. Розов, закончив следствие, давали мне искренний совет - бросить деревню, к работе, в которой я неподготовлен, и отдать свои знания и силу на строительство Красной Армии. Уже после раз говора с Пиляром, я решил переменить жизнь и написал два письма в Москву, одно к С.С. Каменеву, другое к помощнику Начальника Военной академии, в которых откровенно изложил свое <.....> и просил содействия о принятии на службу. Ответа ни на одно письмо я не получил. На следующий год, весной, я был вызван в Витебск, на очередное переосвидетельствование, должен был быть принят на службу, но там же заболел сыпным тифом, осложнившимся тяжелым желудочным кровоизлиянием и почти на 1/2 года был прикован к постели. Тов. Розов, которому я высказал свое твердое намерение так или иначе поступить на службу, дал совет лично ехать хлопотать. Тот час, по освобождении, я, собрав необходимые средства, поехал устраиваться в Ленинград. Первая поездка в конце декабря 1923 года была неудачной. Через месяц, в конце января 1924 года я вновь поехал в Ленинград и 2-го февраля 1924 года поступил преподавателем в Броневую школу.

Подытоживая почти шестилетний период жизни в деревне должен сказать, что этот период в материальном отношении самый тяжелый период моей жизни, должен был бы и, несомненно, закончился бы гораздо раньше, если бы я не был обременен громадной семьей в 9 душ. Психологический перелом уже к 20-21 г. был несколько резок, что я ясно понял невозможность в дальнейшем оставаться простым зрителем стройки новой государственной жизни. Указанные выше неудачи в попытке поступить на службу, в связи с исключительно тяжелым материальным положением, постоянными голодовками, связывали инициативу, создавали нерешительность в пере стройке жизни.

Ф. Балабин.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т.14, С.241-246, дело Ленинградской контр революционной организации, машинопись, публикуется впервые)

ДОКУМЕНТ №3

г. Ленинград, 1-го января 1931 г.

Отдел - Особый

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО, пом.нач. ОО ЛВО — Арнольдовым Гр. Балабина Филиппа Ивановича.

По предложенным мне вопросам, показываю:

1. О контрреволюционных группах и организациях в период 1918-19 гг.

Как я уже показывал, никаких мало-мальски оформленных к-р групп или организаций - я не знаю. Однако, учитывая, что значительная часть офицеров в рассматриваемый период была настроена именно контрреволюционно, считаю необходимым обрисовать бывшее положение вещей в исчерпывающей мне известной полноте.

К началу 1918 года, наиболее авторитетные, сильные волей и полит. искусством вожди контрреволюции были на окраинах - Корнилов, Каледин, Богаевский - на Дону, Скоропадский на Украине, Колчак в Сибири, Миллер в Архангельске. В Петрограде мало-мальски значительных авторитетов не было. Оставшееся здесь офицерство представляло из себя разношерстную, не объединенную конкретной контрреволюционной программой массу, питавшуюся противоречивыми слухами о готовящихся на окраинах событиях, колеблющуюся и, в конце концов, инертную. У каждого были свои взгляды, проекты, шаткие, не отстоявшиеся. Необходимо было время, чтобы из этого хаоса взглядов и устремлений отстоялось что-нибудь определенное, прочное и согласованное, однако, быстрый темп рев. событий этого времени не давал. Необходимо добавить, что известная часть офицерства уже в это время целиком приняла советскую платформу и была готова разделить свою судьбу с судьбой нового социалистического отечества.

Из числа не приемлющих советскую программу, наиболее энергичные уезжали на Дон, Украину, Сибирь, Архангельск. Остальные оставались выжидать более определенной или благоприятной ситуации.

Разрозненность целеустремлений наиболее рельефно сказывалась в вопросе об ориентации, - на Антанту или на Германию. В начале революции сторонников немецкой ориентации почти не было. Однако, отсутствие мало-мальски заметной помощи для свержени большевиков со стороны Антанты, несколько увеличивало их число. Рьяным представителем немецкой ориентации являлся П.П. Дурново. Лично он, как молодой и решительно ни чем не выделявшийся офицер Генштаба, никаким авторитетом не пользовался, наоборот, его аристократизм и гвардейская замашка - смотреть на менее родовитую офицерскую массу свысока, весьма затрудняли его работу по сколачиванию группы единомышленников. Сильным козырем его являлась историческая "записка" его отца, умершего осенью 1914 года, сенатора П.Н. Дурново, убежденного сторонника союза с немцами, в которой прозорливый старик чрезвычайно рельефно нарисовал гибельную для монархии картину последствий союза с Англией, доведи свой прогноз до революции и последствий революции включительно. Помимо этого, занятие немцами Украины и Пскова создавали участие офицерства надежду на близкую помощь с их стороны контрреволюционным стремлениям. Под влиянием этого часть офицерства из уроженцев Украины заявляли о своем Украинском подданстве, получали разрешения и документы и уезжали на Украину. Из таковых лично знаю офицеров 4 стр. императорской фамилии полка Зиновьева и Розенбаха; уехавших на Украину в августе-сентябре 1918 года. По слухам Розенбах был вскоре убит в своем имении крестьянами, а Зиновьев, после ликвидации Скоропадского, перебрался в Англию. Кроме Дурново, Зиновьева и Розенбаха, никого из сторонников германской ориентации не припомню,

Более значительная часть офицерства, как уже сказал, ориентировалась на Антанту. Однако, вопрос об ориентации не разрешал задачу - что конкретно предпринять, что делать. В этом отношении оставшееся офицерство не перешло еще к стадии каких либо плановых действий или группировок.

Меня лично начало 1918 года застало состоящим в резерве Генштаба. Начальником Генштаба был В.В. Марушевский, человек ярко выраженной антантовской ориентации, по характеру очень выдержанный и осторожный.

Никакой серьезной работы Главное Управление Генштаба не вело. Все сводилось, насколько мне известно, к выдаче продуктов, жалованья и массовому увольнению офицеров "по болезни" в отставку. Я лично, состоя в резерве, никаких обязанностей не нес и изредка заходил на службу, чтобы узнать новости и получить продукты. Так продолжалось до 25 февраля, когда последовал декрет об увольнении всех офицеров в отставку. Еще в течение 2-3 дней мы приходили, чтобы получить свидетельство об отставке, паспорта и остатки жалованья, после чего я с Главным Управлением Генштаба потерял всякую связь. Знаю, что вскоре после этого Марушевский уехал в Финляндию.

В последних числах февраля, на сев. зап. фронте немцы возобновили наступление и заняли Псков. Одновременно начала наступление финская армия. Для защиты Петрограда декретом Исполкома было объявлено о приеме добровольцев для формирования Красной Гвардии. Во главе стал Штаб Северного района и Петроградский Труд. Коммуны. Командующим армии был приглашен инженерный генерал Шварц, его начальником штаба Геруа

1 марта добровольцем явился в штаб и со 2 марта был назначен начальником Оперативного отделения. Подробности своей службы здесь я уже описывал. В июле я по болезни должен был лечь в госпиталь и был заменен Генштаба В.И. Шишкиным.

Политическа характеристика офицеров штаба, поскольку я с нею познакомился, представляетс мне таковой:

Шварц - выдающихся военных способностей и энергии; антантовец, сторонник демократической республики. При приглашении его на должность командующего армией, заявил, что он отнюдь не являетс сторонником большевиков, но видя, что России угрожает смертельная опасность, считает своим солдатским долгом, отдать силы, знания и опыт для ее спасения: "Я иду с большевиками потому, что сейчас наши пути сходятся, но с полной откровенностью говорю, что после того, как внешняя опасность будет устранена, мы можем оказаться на противоположных сторонах баррикады", - примерно в такой форме неоднократно высказывал Шварц свое полит-кредо. На заседаниях Военного Совета представителями Исполкома Петроградской коммуны (тт. Зиновьевым, Иоффе и друг). Агитация среди сотрудников штаба Шварц не вел, со всеми был очень сдержан и лишь с Геруа был, по видимому, очень близок.

Геруа - профессор академии Генштаба, способный, энергичный, примерно тех же политических убеждений, что и Шварц и тех же взглядов на необходимость временного попутничества с большевиками. Убежденный антантовец. Часто принимал официально у себя в кабинете военного агента английского посольства, майора Торнхилл, осведомляя его о положении на фронте. 2-3 раза видел у него бывш. начальника 2 Гвард. кавалерийской дивизии светского ген. Арсеньева. О чем у них шли беседы - не помню. Арсеньев, по своему бывшему служебному положению и связям, несомненно, пользовался известным авторитетом среди офицеров гвард. кавалерии, был их идеологом. Если учесть, что ни одного офицера гв. кавалерии у нас в штабе не было, то невольно напрашивается мысль, что Арсеньев получал у Геруа какие-то информации, нужные ему для работы среди офицеров кавалеристов. В чем заключалась эта работа - не знаю, но судя по тому, что к концу лета почти все офицеры-кавалеристы из Петрограда исчезли, надо думать, что Арсеньев планомерно направляя их в добровольческие бело гвардейские отряды, формировавшиеся в это время на окраинах России.

А.Ф. Добрышин - помощник Шварца. Считался монархистом, никакой регулярной работы в Штабе не вел и никаким влиянием не пользовался.

Леонид Капит. Александров - бывший полковник Генштаба в июле заменил Геруа, вышедшего в отставку. С Александровым я работал всего несколько дней. Его полит. взглядов я на то время не знаю. Однако, его исключительно серьезное отношение к делу давало основание считать его искренним сторонником новой государственной власти. Позже я встречался с ним по преподавательской работе военно-технической академии в 1925-29 гг. и продолжаю считать его преданным работником Советского государства.

Гильбих - бывший подполковник Генштаба, Начальник Разведывательного отделения Штаба Шварца, Довольно хорошо припоминаю раз говор с Гильбихом, в котором он горячо осуждал известную часть офицерства за кадетские взгляды и называл себя сторонником демократической республики. В дальнейшем я его не встречал.

П.А. Мей, Теодори, Колесников и несколько других сотрудников моего оперативного отделения, все молодые генштабисты, окончившие ускоренный курс академии в 1917 году, мало знающие, мало опытные, сильно развитым духом критики в отношении старых генштабистов, особенно Теодори, демагогические выпады которого ясно показывали на стремление сделать быструю карьеру, самолюбивый, настойчивый, он являлся безусловным идеологом сплоченной группы своих товарищей, подчеркивал эту сплоченность и, когда это считал нужным, выступал с протестами от сомкнутого фронта своих товарищей-единомышленников. По полит. убеждениям асе они, как кажется, примыкали к эс-эрам. По выходе из Штаба совершенно потерял из вида эту компанию. С П.А. Мей встретился уже в 1925 году, он был преподавателем в школе связи и приватно работал в течение 2-3 лет в Толмачевке. В это период он произвел на меня впечатление попутчика, легко приспосабливающегося к обстановке, заискивающего у сильных, человека ненадежного. Близок с ним не был, передаю только свои впечатления, думаю, верные.

С Теодори встретился лишь один раз на военной игре в Штабе Округа в 1927 или 1928 году. Держал он себ ревнестнейшим службистом, рассказывал, что служит в Москве, в уставной комиссии, недвусмысленно подчеркнул, что почти вся работа уставной комиссии держится на нем, мимо ходом сообщил, что за что-то сидел в тюрьме, которая, однако, не сломила его твердости.

Вот, в сущности, все, что могу сказать о полит. физиономии штаба Шварца. По выходе из Штаба, в конце июля 1918 года, я вступил пайщиком в комиссионный магазин "Триокас" на углу Загородного и Броницкой. Учредителями "Триокаса" были - Трейлиб (статский, приятель Д.А. Сердюкова), Каменский (бывший кирасир), и Д.А. Сердюков (лейб-казак). Название "Триокас" дано по заглавным буквам учредителей. Несколько раньше меня в "Триокас" вступили Е.К. Верховской, а несколько позже, офицеры 4-й стр. императорской фамилии полка - Зиновьев и Розенбах. Трейлиба, Каменского и Розенбаха до этого я совсем не знал, Верховского немного знал по службе Гл. Управления Генштаба, Зиновьева тоже не много знал по войне 1914-15 гг., а Сердюкова хорошо знал по службе в полку. Основная и единственная цель открытия магазина заключалась в добывании средств к жизни. Никаких полит. целей мы не преследовали и работы в этом направлении не вели, хотя в отношении советской власти были настроены, несомненно, оппозиционно. Отсутствие полит. задач лучше всего подтвердил конец "Триокаса": в августе и сентябре Розенбах, а затем Зиновьев уехали на Украину, Трейлиб заявил о своем латвийском подданстве и уехал в Ригу. Я - уехал в деревню в Витебскую губернию, Верховской вновь поступил на военную службу, Каменский и Сердюков, продержавшиеся в "Триокасе" дольше всех, в сентябре ликвидировали дело и занялись какими то другими делами.

Подобных комиссионных магазинов, чайных, закусочных и табачных магазинов, открытых офицерами в то время в Петрограде, было довольно много. Все они, как представляю себе, по своим задачам и полит. физиономии, были весьма похожие на наш "Триокас", т.е. являлись чисто деловыми коммерческими предприятиями выбитых из колен в оппозиционно настроенных офицеров. Так же, как "Триокас" они бесследно рассыпались, осенью 1918 года, в связи с продовольственными и денежными затруднениями.

Из более или менее частых посетителей "Триокаса" помню П.А. Дурново, о котором неоднократно показывал, бывш. генерала кирасира Арапова, жившего в Гатчине и зашедшего в магазин посмотреть вещи и поделиться новостями (настроен он был, несомненно, контрреволюционно) и бывш. ротмистра, кирасира, барона Иксикюля, поставлявшего в наш магазин какой-то препарат лимонной кислоты. (На меня Иксикюль производил впечатление человека исключительно ограниченного). Помню, один раз в магазин зашел приехавший за семьей с Дона Д.Н. Потоцкий. Он рассказывал о первых боях добровольческих отрядов с большевиками, о взятии большевиками Ростова, уговаривал, но никого из нас не уговорил, ехать на Дон. Никаких других интересных встреч за этот период не помню.

Чтобы закончить характеристику офицерского окружения данного периода, необходимо сказать еще о ген. Васильковском. После смерти своего тестя А.Е. Губовича, он являлся фактически, распорядителем его су конного магазина в гостином дворе. В начале 1918 года магазин был опечатан, и все усилия Васильковского были направлены к тому, чтобы путем подкупов, понемногу выбрать оттуда товар, что ему и удавалось. Кроме того, он занимался скупкой бриллиантов и вообще драгоценностей. Как я уже указывал в одном из предыдущих показаний, после моего отъезда в деревню, какие-то драгоценности он частью зарыл в саду дома, где жил (на Аптекарском), частью замуровал в стене подвала. Насколько знаю, зимой 1918-19 г. ему удалось эти драгоценности достать, после чего он бежал в Эстонию. Никакой полит, роли среди офицерства он не играл и никаким полит, влиянием не пользовался. Будучи по натуре беспринципным карьеристом и корыстолюбцем, не брезгавшим для достижения целей никакими средствами, он настолько скомпрометировал себя среди офицерства, особенно гвардейского, что иметь с ним дело считалось зазорным. Действительно у Васильковского мне приходилось встречать приказчиков из гостиного двора, каких-то комиссионеров и темных дельцов, но не офицеров и полит. деятелей. По полит. взглядам он обрисовал себя кадетом. Всех ругал и обвинял в кознях против него. Любил себ сравнивать с "боярином в опале", добавляя, что придет время, когда его вспомнят и оценят. Однако он ошибся: за все время гражданской войны, кажется, никто из белогвардейских деятелей о нем не вспомнил и никакой ответственной работы ему не предложил.

О контрреволюционных группах в Ленинграде и других городах в настоящее время.

Ни одной контр революционной группы или организации ни в Ленинграде, ни в других городах не знаю и о них не слышал. Если бы что-нибудь об этом знал, счел бы своим долгом сообщить об этом, не ожидая запросов.

Политхарактеристика бывших офицеров, служащих в рядах Красной армии.

Бывших офицеров, работавших ныне в рядах Красной Армии, лично никого не знаю и могу судить о них лишь по коротким деловым встречам на маневрах, военных играх и проч.

Мое общее впечатление о них, основанное на результатах их работы, как о людях, беззаветно преданных совласти и своему делу. Таких результатов нельзя достигнуть, не уложив в работу душу и сердце, не отдав ей все силы.

Балабин.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т. 14, С.247-251, дело Ленинградской контр революционной организации, машинопись, публикуется впервые)

МИХАЙЛОВСКОЕ АРТИЛЛЕРИЙСКОЕ УЧИЛИЩЕ

ДОКУМЕНТ №4

Отдел - Особый г. Ленинград, 5-го ноября 1930 г.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО опер, уполномочен. Янушкевичем Гр. Мухачева Виктора Степан

В дополнение и частично изменение своих прежних показаний считаю необходимым указать, что на фоне политически однородных взглядов, резко антисоветских, бывшая профессура и преподавательский состав бывшей Арт. Академии, Инженерной Академии и бывшего Константиновского училища, еще с самого начала существования сов. власти в 1917 г. начали быстро объединяться в стройную организацию.

Начало берет Арт. Академия и впитавшая в себя остатки разгромленного революцией Михайловского Арт. училища, сохранившая целиком свои кадры и общие с Мих. Арт. Училищем: Козловский Г.М., капитан гвардии Коверский, подполковник, кажется, Марцинкевич, полковник и др. сейчас не помню, причем, это были не преподаватели, а строевой комсостав училища, не имеющие касательства до Академии и назначались на вновь создаваемые адм. хоз. должности, например, завхоз и т.п., совершенно не требующие артподготовки. Лицом, объединяющим тогда все реакционное офицерство был Петрович и его идейным проводником - Гуранда.

Потом, почти в это же время начались собираться кадры быв. Констатиновского училища. Кстати, сохранившегося от разгрома в октябрьскую революцию, чему способствовал Джихия и Иванов Б.И. О последнем я от многих слышал, что именно он спас, что ставится в заслугу и сейчас. Так, Бутыркин проводятся приказом Пом. Нач. Академии. Уже в 1918 г. в Академии выступал Иванов Б.Н. с программами Артшколы, прося академию, как старшую сестру, утвердить их. В быв. Константиновском училище Ивановым были сохранены кадры кадрового состава, как то - Бем,Беркфельдт и Шрейдер, последние два впоследствии поступили в академию слушателями. В числе кадров арт. академии и общих кадров Мих. Арт. училища и академии входили: Петрович ген. лейт., Граве полковник, Куприянов, генерал, и, исключительно реакционный, Виторф г.м. тоже, Сапожников, ген. лейт., Ипатьев - генерал-лейтенант, Гуранда, полковник, Солонина, полковник, Гродский, ген. майор, Ланге, полковник, Хлыстов, полковник, Гельвих, полковник, Базилевич, капитан, правая рука Гуранда, секретарь, конч. Арт. Академию, Минин, капитан, Дроздов генерал-майор, Яковлев, полковник (расстрелян), Михневич, генерал от инфантерии, был приватным и стал сразу штатным преподавателем и другие.

В дальнейшем, как организационно они оформлялись, я не могу точно сказать, ибо был слушатель и влился в эту организацию по окончании Академии. Помню, что в 1918 году откуда то появился Андрющенко, капитан, потом наладилась связь с Арт, Технической школой, возглавляемой тогда Чеговым, полковникам, быв. комбатом Конст. Арт. училища, ныне преподаватель Академии. Связь заключалась в виде одновременного преподавания, получения пайков, постоянного личного общения. Там же был Фищенко и Нутрихин.

Особенной характерной чертой полнейшей изолированности от влияния сов. власти всей этой организации является набор слушателей в 1918 году. Всякий желающий поступить в Академию, обращался непосредственно к Гуранда и с его и начальника академии ведома зачислялся. Мери лом пригодности было: офицерский чин, прохождение курса Константиновского или Михайловского училища и соответствующие политические взгляды. Так, помимо принятых: Тамашевский(Тимофеев) расстрелян, Климов потом расстрелян и много других.

Необходимо отметить, что выпуск слушателей в первые годы почти не попадали в армию, а попадали на завод и другие гражданские учреждения. С какой целью и как это делалось - не знаю. Знаю, что после, их постепенного вытаскивания в армию (уже при Дыбенко).

Характерным моментом влияния комиссара на всю эту тесно сплоченную профессуру может служить факт участия 1-го комиссара Лебедева, весной 1918 года и богослужения в церкви Михайловского училища и выноса плащаницы вместе с Петровичем, Гурандой и еще кем-то. На этом богослужении был и я.

В начале 1919 года, когда были мандатные комиссии по проверке начсостава, то я знаю, что в Инженерной Академии из боязни чистки, почти весь состав записался в партию и всем были выданы удостоверения (будто бы в офицерских погонах на карточках). Причем, пом. комиссара был барон фон Клейст. Какой курс записался и сколько - не знаю. Клейст в дальнейшем арестовывался. Последний раз его видел в прошлом году, проходящим по улице. Слушателем тогда был Потапов, быв. нач. Инж. ЛВО и Соколов, нынешний пом. нач. Инж. ЛВО.

По окончании Академии в 1921 году я был тесно связан с академической организацией, причем, особо должен отметить, что Гуранда имел много со мной разговоров, обрабатывая меня и слегка ругая, зачем я обратился к комиссару для оставления в Академии. Гуранда же санкционировал, хотя на первом заседании, хот имел все данные, был провален и Гуранда в дальнейшем прямо заявил "Вышло не гладко потому, что вы обращались к комиссару". Через некоторое время я был зачислен пом. зав. лабораторией и покойный Виторф мне дал указание поближе сойтись с Сапожниковым, я это выполнил, слушал вторично его курс лекций, он мне давал указания - побольше читать, снабжал литературой и т.п. На политические темы тогда Сапожников со мной не говорил, ибо он для меня был тогда на недосягаемой высоте. Кстати, он был до революции чрезвычайно заносчив. Это дело за ним и впоследствии сохранилось, тем не менее после Октябрьской революции он с нами в аудитории часа два беседовал на политические темы, считая все временным, а руководителей переворота считал кучкой разбойников и т.п. Тогда его взгляды были кадета.

В 1923 году, как закрепление организационных форм общей организации, в виде его финала - константиновцев, на которое меня пригласил Иванов Б.П. Последним, до этого я был приглашен преподавателем, где и увидел очень много старых знакомых. Совершенно неожиданно я там встретил в роли начальника школы Бутыркина, Ключарева, Сергеева, который очень странно кочевал, Родзиевский (Петренко-Родзиевский, Беняш, прежний капитан Коровцев. артельник Кононович и фельдшер, затем Коханов, которого я считал по линии Академии погибшим или у белых. Из строевых - Бергфалдт.

Здесь же в школе в 1922 году я познакомился с Морозовым Н.А., как он попал туда - не знаю, но видимо через прежние армейские связи. На докладе моем в аудитории ВНО при ВНМ, сделанном по предложению Иванова, встретился с Апушковым, Изместьевым и Яковлевым (Президиум) и князь Кропоткин. Аудитория была очень большая, тема была Морозова: "Химические средства борьбы в прошлом, настоящем и будущем". Иванов мне сказал, что эта аудитория является носителем военно-научной мысли и продолжателем старого общества военных знаний. Я считаю, что ВПО явилось по существу легальной формой объединения бывших генштабистов.

Необходимо добавить упущенную деталь. Незадолго до этой нелегальной пирушки - собрани константиновцев, Иванов обратился ко мне с просьбой - добыть электрические печи, в которых можно было бы оплавить золото. Я спрашивал, какое золото, так как это трудная работа, он ответил, что об этом скажет Комендантов. Последний на вечере имел со мной беседу, просил переплавить, продать в фонд константиновцев. Сколько и какое золото не знаю, так как я отказался от этой работы и больше ко мне никто с этой просьбой не обращался.

Примерно в 1923 году через проф. Яковлева я был приглашен в Мих. Академию приватным преподавателем. Здесь я познакомился с профессурой и увидел, что фактически начальником является Ушаков. В дальнейшем, бывая часто в их кругу, особенно после слияния академии я увидел, что эта группа: Ушаков, Хмельков, Коханов, Унгерман, Иванов, князь Енгалычев и другие - ярко антисоветская, тесно сплочена, постоянно не стесняясь критикует существующий строй, незаметно для слушателей. Наиболее ярко у Коханова и меньше у Хмелькова. Причем, Иванов и Енгалычев, без всяких работ, не имея никаких научных трудов, проведена преподавателем. Это, несомненно, протежирование своих людей, а политчасть не реагировала. Ушаков с Сапожниковым сразу имели полный контакт при слиянии. Ранее с Мих. Аркад, я встретил быв. преподавателя Констан. училища, полк. Дягилева, возглавлявшего тактику, его помощника Балабина и ген. Данилова, читавшего стратегию. Организационное оформление этих групп мыслится мне таким образом: во главе группы несомненно играл главную роль В.К. Иванов, имевший тесную связь с Е.В. Гурандой. Последний был в тесном контакте с Сапожниковым, что было ясно по тем конфиденциальным разговорам во всех трудных случаях академической жизни велись этими лицами (перед каждыми заседаниями, при проведении назначении и проч.). Заслуживает внимания особая группа в Арт. Академии, состоящая из лаборантов, старых работников Академии (некоторые лет по 30 с лишним). Эти лица являлись преданными старой профессуре техническими работниками и вместе с тем, как близко соприкасающиеся со слушательской средой в процессе практических работ, могли хорошо информировать профессуру о слушателях, настроениях и с другой стороны, могла быть надежными исполнителями задач профессуры во всех случаях жизни. Наиболее яркими к-р фигурами, не скрывавшими своих настроений, из них являются; Семенов М.И., ближайший помощник Гуранда и Венедиктов - лаборант.

Считаю, что связь с мих. группой осуществлялась Сапожниковым через Ушакова, с которым они были в полном контакте, а также через Окатова, который, являясь старым членом организации Инж. Академии вместе с тем занимал должность пом. начальника химфака (после смерти Стефановича) и до последнего времени. Связь с генштабистской группой началась лишь в позднейшее время, когда вообще в Красной Армии прочно внедрялся взгляд о необходимости полного контакта и единения всех родов кр. войск для возможности ускоренного исполнения боевых задач.

Основной задачей этих организаций являлось сохранение старых кадров по родам оружия, собранных вместе и сплочение их между собой. Деталей организационной связи и активных к-р целей этих организаций я не знаю, так как не являлся их активным членом, но считаю, что объединение групп, явно враждебных сов. власти, в конечном счете должно было привести к деятельности, направленной против существования этой власти.

Мухачев.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т.14, С.3-5, дело Ленинградской контрреволюционной организации, машинопись, публикуется впервые)

ДОКУМЕНТ №5

Отдел - Особый г. Ленинград, 15/1- 1931 года

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО опер. Уполномоч. ОО Костюк. Обв. Михайловского Ивана Петровича (дополнительно)

Контрреволюционная организация "михайловцев" возникла после реформирования Михайловского Арт. Училища в январе-феврале 1918 года. Возникновение организации предшествовало, как указано выше, расформирование училища и политическое настроение по тому времени офицерского состава. За последовавшими событиями, в связи с возникновением Советской власти - рушились многовековые традиции офицерской среды, упразднялось само это звание, мундир и все былые привилегии. Естественно, что со всем этим офицерство примириться не могло и так как самый фактор Октябрьской революции офицерами был воспринят вынужденно под давлением соотношения сил победившего класса, то потребность в объединении приобретала в то время исключительно важное значение. Сохранение цементирующего начала хотя бы уже в условиях советской действительности должно было явитьс неизбежным и вот по инициативе группы офицеров Михайловского училища возникает идея образования организации с символическим знаком в виде золотого кольца. Форма этого кольца была учреждена в виде мирского обручального кольца, в которое был вделан черный эмалевый круг с именем училища буква "И" с короной и накладным литьем воротника мундира. На внутренней стороне кольца были обозначены номера по порядку, чин и фамилия, было ли еще что-нибудь там записано - не помню. Каждому члену организации такое кольцо было выдано вместе с грамотой за подписями всех участников организации, причем текст этой грамоты в общих чертах содержал в себе протест пережитому офицерами в 1917 году и в связи с расформированием училища. Инициаторов, создавших организацию "михайловцев" - я сейчас не помню, но ко мне, как к Начальнику училища, в связи с этим, обращались за решением и советами. Кольцо с моего одобрения было заказано и затем раздача участникам организации происходила явочным порядком.

Возникновение организации "михайловцев" и учреждение символического кольца происходили в период после Октябрьской революции, когда училище было расформировано и участники организации являлось комсоставом 1-х советских арт. курсов. Мне это кольцо было преподнесено при уходе моем с должности Начальника 1-х Советских курсов и хранилось до 1926 года, когда я его использовал на зубы. Грамота же к кольцу хранилась до 1929 года, после чего и уничтожил.

Участниками организации "михайловцев" явился весь офицерский состав и чиновников, состоявших на службе при расформировании училища, как-то:

1. Михайловский Иван Петрович - б. генерал,

2. Князев - подполковник (умер),

3. Чистович - врач,

4. Авринский - командир батареи, полковник,

5. Гродский - инспектор классов, генерал,

6. Сладковский - квартирмейстер, капитан,

7. Дрейвинг - казначей, штабс-капитан,

8. Попов Влад. Захарович - капитан

9. Братчиков - курсовой офицер, капитан,

10. Вышеславцев - адъютант, поручик,

11. Сейделер - мл. офицер,

12. Мартиновский - ст. советник,

13. Гуранда - пом. инспектора классов, полковник,

14. Троицкий - капитан,

15. Язев Владимир Геннадиевич,

16. Быков - капитан

17. Дитятьев - казначей, штабс-капитан (умер)

18. Арапов

19. Мануилов Валерий Петрович - капитан

20. Голенкин - штабс-капитан,

21. Шаколи - капитан

22. Остриков - капитан

23. Бржезинский

24. Коломацкий

25. Облаков - курсовой офицер, поручик

26. Межинский - курсовой офицер

27. Язев П - штабс-капитан

28. Мосич - курсовой офицер

29. Пишо -""-

30. Калмыков -""-

31. Журули -""-

32. Анишенко

33. Леонтовский - 6. Нач. Училища, генерал

34. Еленевский

35. Веревкин - курсовой офицер

Из числа участников к.р. организации "михайловцев" на АКУКСе служат:

1) Попов Владимир Захарович - преподаватель стрельбы.

2) Мануйлов Валерий Петрович - преподаватель математики,

3) Язев Владимир Геннадьевич - преподаватель стрельбы.

Все трое живут в Ленинграде, на Ломанском переулке. Из состава организации "михайловцев" в контрреволюционную группировку при АКУКСе в ее настоящем составе о чем мною указано в показаниях от 13/1 - с.г. - вхожу не только один я, но и входят Попов, Мануйлов и Язев.

С бывш. генералом Смысловым знаком давно. В годы революции сталкивался с ним редко, видел его на артиллерийском съезде в мае 1924 года, в Москве. Два раза он приезжал в Лугу с Академией в лагере в 1923- 1925 гг. и, наконец, в частной обстановке с ним встретился в 1928 году, будучи в феврале месяце в Москве.

Встретил я его в доме Гладкова Петра Дмитриевича - преподавателя Академии имени Фрунзе, где присутствовал Смысловский, Голубинцев Евгений Матвеевич - бывший полковник, ныне преподаватель той же Академии, Токаревский - профессор тактики Академии Фрунзе и семья Акулова, проживающего в одной квартире с Гладковым.

Протокол читал, правильность показаний удостоверяю. Михайловский

Допросил - Костюк.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т. 14, С.88-89, дело Ленинградской контрреволюционной организации, машинопись, публикуется впервые)

КОНСТАНТИНОВСКОЕ АРТИЛЛЕРИЙСКОЕ УЧИЛИЩЕ

ДОКУМЕНТ №6

Отдел - Особый гор. Ленинград 6-I-1931 года

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО нач особдива 2 арт Дрязговым Обв. Радзиловского Георгия Ивановича.

В Константиновском училище я служил с 1912 года. В Октябрьский переворот состоял в должности пом командира батареи, последний чин капитан. К Октябрьской революции и Соввласти, вследствие непонимания основной цели Советов и Партии большевиков, а также считая, что армия должна быть вне политики, выброшенный большевиками лозунг окончания войны, даже с поражением, как я, так и все офицерство в большей своей массе - в то время считало, что война должна быть закончена с победой, поэтому как я, так и остальные офицеры отнеслись к Соввласти отрицательно. Мы, офицеры Константиновского училища, в первые дни Октябрьской революции, занимали нейтральные положения, т.к. правительство Керенского относилось отрицательно, к Соввласти, в силу вышеуказанных причин, но сочувствовали, ждали дальнейших событий и прихода твердой власти, к которой мы и думали присоединиться, при чем считали, что твердая власть, которая восстановила порядок в стране должна была быть организованной кем-либо из лиц, авторитетных в армии, обладающего достаточной силой воли и могущего объединить при помощи своего армейского авторитета. Причем мы считали, что такое лицо должно было бы выйти из ставки верховного главнокомандующего, но только не генерал Алексеев, он считался в силу мягкости характера, неподходящим для этого, так как легко поддавался влиянию со стороны, при чем должен указать, что если бы реакции удалось собрать силы, при помощи которой можно было бы скинуть Сов власть, то мы, офицеры Константиновского училища, в том числе и я - были бы, безусловно, на стороне реакции.

О том, что в первые дни Октябрьской революции часть юнкеров уезжала на Дон, в казачьи войска - знал, но кто производил организацию по отправке, и как она проходила - я не знаю. Сам в этом участия никакого не принимал, думаю, что отъезд юнкеров происходил самотеком, минуя Училище.

В момент ликвидации училища. Начальник Училища Бутыркин собрал штатный, командный и служащий состав, на котором он огласил приказ тов. Крыленко о ликвидации имущества офицерских собраний и передаче средств от этой ликвидации на руки офицерскому составу, одно временно внес предложение, образовавшиеся суммы использовать на изготовление колец в память ликвидации Константиновского училища, после обсуждения предложение его было принято и решено было заказать кольца со знаком Константиновского училища и надписью "Душа скорбит, уста должны молчать". А чтобы никто не мог носить это кольцо, не имеющий на это права - решено было за круговой подписью выдать каждому кольцу грамоту. Речь Начальника школы Бутыркина сводилась в основном к тому, что училище ликвидируется и мы, как не грустно, ничего поделать не сможем, кроме как в память об училище - заказать вышеуказанные кольца.

Указанное собрание носило чисто-кастовый характер, собравшиеся лица были одной идеологии в то время не сочувствовали Советской власти. Объединение офицеров "константиновцев" в "ОКАУ", по моему мнению, являлось основной целью экономической помощью по отыскиванию труда, после расформирования училища. Членом этого общества я состоял в 1918-1919 гг., числился ли я дальше - не знаю, но помощи семье Афанасьева не оказывал.

В годовщину Константиновского училища был на собрании в 1922-23 г. в здании на Фонтанке, около Буффа, во втором этаже. Собрание было нелегальное, присутствовали исключительно бывшие офицеры и чиновники Конснтантиновского училища, поскольку лица, присутствовавшие на данном собрании, по своей идеологии полностью не сочувствовали Соввласти, отсюда произошло пение монархической песни училища, а поэтому данное собрание по существу являлось контрреволюционным. В дальнейшем, на подобных собраниях я не бывал, были ли подобные собрания - я не знаю.

Организация "ОКАУ" была вначале создана для экономической помощи ее членам, но по идеологии лиц, входящих в нее и по своей форме - являлась контрреволюционной. На собраниях членов "ОКАУ", на которых я присутствовал, политических разговоров отрицательного порядка не было, правда, вспоминали, что слышал, не помню, кто сказал "что я же по идее монархист".

За последние два года из бывших офицеров "константиновцев" встречал:

1. Ключарева как по служебным, так и по личным делам.

2. С Густериным случайно встречался на улице.

3. С Финским Борисом в Военно-Технической Академии в конце сентября 1930 года, при чем в этот же период времени Финский как-то раз пригласил меня к нему на квартиру, но у него не был, так как не знаю адреса его квартиры.

4. С Марковым - виделся весной 1930 года, он заходил ко мне на квартиру.

5. С Бем - встретился в Штабе округа в конце августа или вначале сентября случайно.

6. С Ивановым Борисом встречался два раза в Военно-Технической Академии в 1930 году по служебным делам.

7. С Островским встретился случайно в трамвае в 1930 году.

Больше, кажется, ни с кем не встречался.

В Военно-Технической Академии среди преподавателей я знаком со следующими лицами: 1) Гелъвих, 2) Козловский, 3) Граве, 4) Мечников, 5) Гуранда, 6) Преображенский, 7) Филиппов и ряд других, знакомство у мен чисто на служебной почве, так как они были преподавателями 1-й артшколы, причем у Гельвиха я был на квартире с женой в 1923-24 г. В Данное время с вышеуказанными лицами никакого квартирного знакомства не имею, также являясь Начальником Учебной части, ко мне заходят по служебным делам многие преподаватели 1-й артшколы. За границей у меня знакомых нет и связи с заграницей никакой не имею.

Радзиловский.

Допросил - Дрязгов.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т.14, С.113-114, дело Ленинградской контр революционной организации, машинопись, публикуется впервые)

ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ ПОЛК

ДОКУМЕНТ №7

Отдел - Особый г. Ленинград, 8-го января 1931 г.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО опер. уполномочен. Клейман

Я, нижеподписавшийся, допрошенный в качестве обвиняемого, показываю:

1. Фамилия Зуев
2. Имя и отчество Дмитрий Дмитриевич
3. Возраст 40 лет
4. Происхождение Потомственный дворянин Покровской губ. Отец умер в сентябре 1917 г. в чине ген. штаба генерал от инфантерии.
5. Место жительства Ленинград, ул. Каляева, 16, кв.9
6. Род занятий Кадровый командир РККА
7. Семейное положение Женат, жена Ксения Владимировна, урожд. Селивачева, 34 года, 2 года больна ТБЦ III, с ноября 1929 г. в санаториях. Сыновья - Владимир - 7 1/2 лет, Дмитрий 5 лет, Иван 3 г. Мать - Вера Львовна, 78 лет, сестра - Мари Дмитриевна - 51 год, мед. сестра б-цы им. Первухина.
8. Имущ. положение Матери, в приданое от ее отца, принадлежал дом в Ленинграде.
9. Партийность Беспартийный.
10. Отнош. к воен. службе На военной службе с 1907 г. в РККА, в резерве ЛВО с 1918 года.
11. Полит. убеждения Полностью разделят программу и тактику ВКП(6).
12. Образование Общее - военное, 7 общих и 2 спец. Класса Пажеского корпуса в 1909 году. Спец. - I ускоренный созыв КУВНАС 1927 г.
13. Чем заним. до революц. С 6 августа 1909 г. по 20 мая 20 г. л.гв. Преображ. полк. мл. офицер, полковой адъютант, к-р роты, к-р б-на. Председ. полк. комитета, член полк. и дивиз. к-та, председ. полков. дем. и полк, ликвидац. комиссий. В период январь-июнь 1916 г. за ранами был прикомандирован к ставке Верх. Главнокомандующего в Могилеве.
14. Сведен. о прежн. судим. Под судом и следствием не состоял.

Показания по существу дела:

1918 -1919 год.

Как предпосылка у 1-му этапу л.гв. Преображенский полк был укомплектован средне состоятельным "служилым" дворянством, аристократия и крупные помещики - единицы. Полк близок ко двору в царской семье, в молодости служил в полку. Развал монархии чувствовался офицерством, особенно офицерами военного времени, хотя и подобранными по классовому признаку, но близко связанными с политикой. (Родзянко, Дейтрих, Бобринский и т.д.).

Личный авторитет Николая был ничтожен и зимой 1916-17 гг. гвардейский корпус втягивался в заговор о дворцовом перевороте. Активно февральской революции офицерство не сопротивлялось, не было ни сил, ни желания.

Керенщина и демократизация армии с угрозой земельному владению, выявили резкое недовольство офицерства: началось "уплывание" с фронта, либо для накапливания сил (актив контрреволюции), либо из обывательских соображений "отсидеться".

Кутепов, тогда командир полка, дал лозунг - сидеть в полку возможно дольше и организованней (предполагаю, что он предвидел или знал о Корниловском путче). Осенью, до перевыборов комсостава, офицерский состав был на местах. Октябрь прошел в полку очень буднично, небольшой борьбой с-р и с-д, головки Полкового Комитета с местными большевиками и принятием резолюции "Поддержки Петроградского гарнизона". 8 декабре на выборах Кутепов был смещен в писаря, это был сигнал у "свободе выбора" и масса офицерства в 2-3 недели растаяла. Небольшая группа с Кутеповым - прямо на Дон, многие в Родзянко, задержались и в большинстве погибли в Киеве, в ожидании Скоропадского, большинство вернулось "со мой" в Петроград.

12-ХII-1917 года в дер. Лука-Мале я последний раз виделся с Кутеповым. Он мне предложил: "Едем на Дон, или, если хочешь, доверши демобилизацию, езжай в Петроград, береги полковое добро и, когда немцы займут город, обереги вдов, жен и всех, кого надо." Я принял второе и остался до конца январ демобилизовывать полк. С головкой Полкового Комитета, комиссией, архивом и денежным языком я 2-го февраля выгрузился на ст. Петроград.

1-й этап.

"Гвардии Преображенский резервный полк" к этому времени представлял разлагающийся кусок Петроградского гарнизона, без крепкого большевистского ядра, с большим процентом керенского офицерства из старых сверхсрочных, кулацкой верхушки, преимущественно украинского крестьянства. В полку было два основных настроения: а) "рваческое", особенно у верхушки хозяйственников и б) "нейтральное" при всех конфликтах. Но в полку были и хорошо замаскированные реакционные и контрреволюционные элементы. Командиром (выборным) полка был безвольный и израненный бывший полковник Шиманский, комиссаром - бывший поручик знаменитый на весь гвардейский корпус фельдфебель учебной команды Лисов, При нем в головке хозяйства, быв. околодочный Гладкий, бывший полковой продкаптер Гамаюнов и т.д. В полковом комитете - зам. председател Сенатский чиновник, его фамилию всегда забываю, она есть в последнем списке т. Шарова, бывший капитан Путилов, солдат Сорокин, солдат Кашин (или Каширин) с-р. В полковой Культкомиссии Меламед, Гусев, Комаров. Большевиков среди перечисленных либо нет, либо они "для вида". Полк представлял удобную почву для к-р работы.

На другой день по приезде, или через два дня, устроив свою ликвидационную комиссию в казармах на Миллионой (ул. Халтурина), получив удостоверение личности и т.п. от Лисова и перевезя свои вещи и запас продуктов домой (Захарьевская, ныне Каляева 16 кв. 5) я утром пошел к обедне в Преображенский собор, рассчитывая увидеть всех наличных преображенцев. После обедни, в ограде, меня буквально схватил быв, ген. майор Шульгин и сразу "взял в оборот". В тот же день у меня в кабинете он вкратце так охарактеризовал положение; 1) большевики удержаться не могут. Вопрос их свержения, вопрос короткий.

Он, Шульгин, уже давно активно борется: сидел в Кронштадте, где его не вывели чуть "налево".

3. Он объединяет по военной линии, блок 4-х полков, Преображенского, Семеновского, Волынского и Финляндского.

4. Поддержка всех партий, до социалистов включительно, причем, их представитель Филоненко, ближайший друг Савинкова, вполне "подходящий" парень.

5. Деньги, кое-что дают Банки и дают иностранцы: французы, но через итальянцев и их обязательное условие, участие социалистов.

6. Гв. офицерство - Кисляк, чистят снег и пропадают... на базаре, необходимо втянуть.

7. В резервном полку "свои люди". Кого нужно - пою, кого нужно - покупаю. Лисов - порядочная сволочь, нюхает, откуда ветер, но дело иметь можно.

8. Не хватает организации - поэтому ты - мой начальник Штаба с окладом в 2.000 рублей в месяц. Есть кооперативный Штаб на Песках, "теплые ребята" из академиков, свои люди в аппарате, в Смольном (машинистки).

9. Надо действовать, а не спать. Основы действий:

а) пополнение полков своими людьми.

б) объединение офицерства гарнизона.

в) атака Смольного, Таврического дворца, вокзалов и Банка.

Шульгин Борис Викторович, по природе авантюрист, смелый, наглый, решительный. В денежных делах и этике - не чист. Бывший паж, офицер Преображенского полка, а затем начальник Гагринского имени принца А.П. Ольденбургского (был со стариком и молодым очень близок) на войне к-р э-на конной разведки, затем командир 2-го батальона, затем командир 13-го особого назначения полка (был предназначен в Салоники, но попал под Ригу). Мой старый собутыльник и приятель.

С этой встречи события завертелись с чрезвычайной и калейдоскопической быстротой, причем, развивались по трем основным направлениям (для меня, как участника):

A) По линии заговора Шульгина - Филоненко (до 1-го мая 1918 года) и только Шульгина (примерно до июля 1918 г.).

B) По линии ликвидационной комиссии и даже Главархива.

в) По линии моей личной жизни.

А. Шульгин - Филоненко - наиболее активный период до 1-го мая 1918 года, в свою очередь резко делитс датой 15-го марта (разоружение и роспуск гвардейского резервного Преображенского полка).

План работы изложен выше. Исполнение шло, примерно так.

Сколачивание реальной боевой силы - блока 4-х полков, или, як я это прозвал, несколько разобравшись в обстановке "электризация трупа" (гальванизация).

Существовал своего рода "центр", в который входили Филоненко, Шульгин, Курдиновский, Кашин... (сенатский чиновник), представители Семеновского полка, с-ры, солдаты лиц и фамилий не помню, Кирпичников (к-р Волынцев) и кто-то от бронепоезда из Михайловского манежа, с-д Собрания имели место: одно - у меня на квартире, мне особенно памятно так как Филоненко на нем, чтобы сохранить блок с правыми (переговоры с остатками думской правой фракции вел Курдиновский) она помещалась в том же доме, где он жил, Таврическая 9-а или 9-6, на квартире Хоменко или Хроменко) - составил явно реакционную докладную записку, платформу о положении евреев в "будущей, освобожденной от большевиков России", Одно, не в полном составе - у Курдиновского, одно на Макелажном 7 или 9, одно на Аптекарском 3 или 5. Последние два места характерны тем, что представляли квартиры женщин, полу-кокоток, полу-модисток и были под официальною защитою одна французского, другая бельгийского Посольства с соответствующими прибитыми на дверях флажками и грамотами. Основная повестка: подотчет сил и возможностей, причем, каждый раз данные были все более неутешительными, лучше обстояли дела у Семеновцев, особенно волновался Кирпичников, так как у него в полку сложилось крепкое большевистское ядро, которое решительно развивало наступление на захват всего полка и перевод его в Красную Армию.

Ни разу точной даты выступления или более конкретных решений не принималось и у меня стало складываться впечатление о "говорильне".

Первая встреча с Филоненко у Шульгина, в присутствии Курдиновского меня и, кажется, Недилова, произошла вскоре после моего приезда в "Экономическом клубе" на Михайловской площади. Решался тогда вопрос блока с социалистами, получение от них французских денег, Филоненко встретился в отдельной кабинете, держался четко настороженно, быстро проделал все нужное и ушел. Он обронил в передней свой липовый паспорт "Квашнин-Самарин, дворянин Самарской губернии". С возвращением паспорта, через Курдиновского, было немало подозрений. Сразу тут же после ухода Филоненко был вызван какой-то юноша, вольноопределяющийся. Шульгин поздравил его "георгиевским кавалером" и приказал явиться ко мне завтра за деньгами, картой и пакетом, для связи с ген. Маннергеймом, наступавшим в это время на Таммерфоро. Шульгин - товарищ Маннергейма по выпуску из Пажеского корпуса. Записка была в общих чертах о том, что мы готовы свергнуть большевиков, когда он подойдет к Выборгу и просьба информации. Вложена в пилюлю, засыпана содой.

Что сталось с юношей и его поручением - никогда не знал и ответа от Маннергейма получено не было.

Местами встреч с Филоненко были указанные квартиры, иногда улицы. Однажды, он, встретив меня на Троицком мосту, подвез на хорошем извозчике до первого большого серого дома по Кронверскому пр., где был книжный магазин (типа киоска, переговорив там, он отвез меня обратно, помнится, в штаб обороны (Итальянская, около Пассажа).

Военная верхушка, т.е. Шульгин, я, Курдиновский, Нелидов встречались преимущественно в экономическом клубе (пока были налицо финансы), на квартире у Курдиновского, у меня и очень редко, и то я один, у Шульгина. Он нанимал комнату в строго патриархальном немецком семействе, где-то на Надеждинской или Знаменской.

Местом встреч с гвардейским офицерством, своего рода явочным пунктом было служебное помещение Правления Гвардейского Экономического Общества (ныне дом Ленинградской Кооперации), в частности кабинет Преображенского полка полковника Дена. Еще явочными пунктами были:

1) Закрытая летом 1918 года кафе-кондитерская по Кирочной улице, в большом новом угловом доме (угол Знаменской) содержавшаяся сестрой Шульгина - Верой Викторовной. (Ее арест и закрытие кафе, причина немедленного бегства Шульгина в начале июля).

2) Кафе-гастрономи - угол Бассейной и Надеждинской, где содержателем был генерального штаба подполковник Люденквист, известный затем по измене, как НШ 7-й Армии.

Наконец, местом двух-трех кооперативных заседаний самого Штаба, была холодная и голодна квартира двух офицеров, слушателей Военной Академии. Помещалась она в Старомодном доме 2 или 3 от угла по, кажется, 5-й (может быть 6-й) Рождественской улице, между Суворовским, и Литовской.

Фамилий их я никогда не знал, лиц не помню, видал их мельком. Для входа в квартиру надо было звонить, потом стучать особо и еще говорить пароль. Один офицер был с Кавказа, у него денщик был в черкеске, горец, с кинжалом. Эти офицеры имели связь со Смольным, откуда почти ежедневно получали кое-какие копии, преимущественно информации теле графа и т.п., существенного значения не имевшие.

Офицеры жили впроголодь, были активны, слыша разговоры "вообще" с уклоном о возможностях подхода финнов или немцев и т.д. они почувствовали, что "здесь ничего не получится", на юге сытнее и исчезли. С ними исчезла квартира и комедия с заседаниями "Штаба".

В составе "Штаба" примерно через неделю-две после приезда моего и одного заседания на Рождественской (где я носил фамилию Дмитров или Дмитровский, появилась новая и наиболее серьезная фигура - генерального Штаба полковник Поляков (кличка Петрович). Он сделал Н.Ш., а я не то Зам. Шульгина, не то для поручений при нем. Петрович, видимо, прислан к Шульгину и извне, видимо, от кругов кадето-октябрьских, ибо все же, видимо, хотели иметь "свой глаз" в таком диком блоке, как монархический (монархист Шульгин и с-р Филоненко).

Итак, основна группа периода - февраль-март-апрель - Шульгин,Зуев, Петрович, Филоненко, Курдиновский, причем, Петрович включился, вероятно, около конца февраля.

Как шла работа внутри блока 4-х полков.

У нас были отрывочные сведения, получаемые на "общих" совещаниях "Центра", причем, было впечатление, что каждая группа чего-то не договаривала.

По Преображенскому полку мне было известно следующее:

1. Упор делается на роты на Миллионной, где уже начала организовываться номерная (3-я) красногвардейская рота т. Чернова и где надо было "удержаться". Положение на Кирочной считалось более прочным, так как там фронтовики.

2. В ротах есть свой инструкторский кадр. Он принимает пополнение добровольцев, на что командование полка получило разрешение от Смольного. Строевой деловод полковой канцелярии Крутов (или Крутиков), принимает по паролю "Гривенник" или по предъявлению серебреного гривенника.

3. Через ликвидационную комиссию, которая в основном вела свою учетно-отчетную работу по рассылке письменных сведений на демобилизованных по месту приписки и по составлению денежного заключительного баланса хозчасти, плюс акты о сдаче или выдаче артиллерийского или инженерного оружия полка, прошло человек 5-6, присланных Шульгиным. В частности какой-то фантастический военный летчик, назвавшийся Казанский. Как правило, все просили денег "авансом", а им "причиталось", что-то по 250-300 рублей, что составляло прожиточный минимум (вполне достаточный) дней на 8-10 на одного. Попадали ли они к Крутову и в роты. Никогда, никто, никого и ни в чем не проверял.

4. Основной кадр 6. сверхсрочных, усиленно занимается комбинациями по разрабатыванию полковых запасов, цейхгаузов, имущества офицерского собрания и т.п.

По Семеновскому полку, дело, видимо было поставлено умнее, с точки зрения контр революции. Сохранилось много кадрового офицерства, наружно перекрасившегося, очевидно, была крепкая с-д, или с-р организация. Полк с фронта привез множество пулеметов, гранат, патрон и т.п. Полк открыто выступает на Советской платформе, но находит себе удобный вы ход; оберегать революционный порядок и охранять Госбанк.

Развитие этой политики привело к тому, что после полной ликвидации остатков гвардии, Семеновский полк под наименованием - полк охраны им. т. Урицкого, существовал до весны 1919 года, когда перешел около дер. Выра на сторону Юденича.

Видимо, имея в виду сохраниться на будущее, представители Семеновского полка были очень сдержаны, а из офицеров никто, никогда не был и переговоров со Штабом Шульгина не вел.

По Волынскому полку - Кирпичников и Астахов, - "герой" февральского восстания полковой учебной команды, выброшенные волной на гребень руководства, оказались для него слабыми и непригодными. Не имея политического чутья, (за неимением знаний) Кирпичников упрямо тянул старую погудку с-р, с-д.

Полк расслаивался и левый (большевистский) вождь... с каждым днем выигрывал в силе и значении.

Важность Волынцев была в следующем:

а) они держали караулы и пулеметную роту в Смольном;

б) они были "первачами" февральского солдатского выступления;

в) Кирпичников лично был "в руках" у Филоненко и для него это было бы созданием большой карьеры.

По Финляндскому полку, точных сведений не было ни разу, офицеров тоже, по-видимому, происходило нечто аналогичное с Волынским.

По бронедивизону и минной флотилии, скудные данные от Филоненко о наличии истинно революционного духа и т.п. с по обывательским сведениям - братишки минной дивизии шибко торговали привезенной мукой, крупой, сахарином и т.д. а потом бузили и требовали выдачи "флотского довольствия".

План боевых действий или точнее наметка, никогда ни кем не проверенная, не подсчитанная по силам, средствам и времени, не оформленная ни на плане, ни в документах.

Преображенский полк овладевает Зимним, Петропавловским и Таврическим, Семеновский полк овладевает Госбанком, балтийским, Варшавским, Виндавским и Московским вокзалами. Волынский полк - Смольным. Финляндский полк - Васильевским островом и мостами, не допуская десанта моряков из Кронштадта. Бронедивизион - помогает. Минный дивизион помогает атаке Смольного.

Где командование, связь, что делает с захваченным и т.п., и т.д. - никаких следов и даже разговоров.

Теперь надо сделать вывод, что это была или игра в заговоры с явным (Филоненко) пониманием, что "шумим братец, шумим" или где-то за этими марионетками слагалось что-либо реально готовившееся. И, пожалуй, что полковник Поляков и был представитель этого действительно серьезного центра.

Блок 4-х полков, предоставлявший все же какую-то "массу" три раза был вынужден как-то реагировать на события.

1. Переход в ночь на 23 февраля 1918 года немцев в наступление. Был дан (кем - не знаю, так как в эту ночь проводил в пьянке с командиром рез. пр. Шоманским, кап. Путиловым и Зоей Федоровной Гринберг, одной из еще довоенных подруг Путилова), приказ - не допустить выхода полков против немцев, так как захвата немцами Петрограда ждали с большим нетерпением (очевидная аналогия со Скоропадчиной на юге).

По рассказам Шульгина - митинг 23-го, на котором выступали тт. Подвойский и другие товарищи из ВРК и Комиссии по военным делам (Подвойский, Легран, Мехоношин), был при его ближайшем участии со рван. В заключительном слове командир полка Шоманский так формулировал: если Вы решите идти, то я вас поведу, но должен предупредить, обоза нет, кухонь нет, чем будете питаться, не знаю и вообще в поле полк не боеспособен.

2. Отъезд Правительства в Москву.

Были разговоры в верхушке с Филоненко - не пытаться ли воспрепятствовать отъезду силами минного дивизиона Волынцев и Преображенцев, но затем положили, что не успеть, силы не готовы и что может быть отъезда Правительства для "нас" даже выгоден.

3. Разоружение Преображенского полка на Миллионной, и ночь с 14-го или с 15-го на 16-е марта. Этот факт воротный, положивший конец иллюзиям самостоятельного переворота своими силами изнутри (блок 4-х полков).

Конфликт внутри казарм назревал постепенно, но верно. Под влиянием пораженческой позиции 23-го февраля многие маски попадали, а работа по "пополнению" стала ясной дл большевистских элементов.

Рота т. Чернова захватила уже два нижних этажа и продсклад, оттеснив "белых" в верхние этажи. Разоружение произошло ночью при помощи прибывших броневиков. Был назначен комиссар по демобилизации - Керн или Кельн, в фуражке Горного Института. Сопротивление оказано не было, кроме единиц, кое-кто арестован, прочие в течение суток получали увольнительные документы, проездной билет и кормовые деньги, плюс паек на дорогу. Оружие все сохранено за Красной Армией.

До 20-го мая сохранены на равных правах:

а) Ликвидационна комиссия действующего полка, т.е. моя и ликвидационная комиссия резервного полка, т.е. Лисов, Гладкий, Гамаюнов, Белокаваленко, Пушкарев, Горбачев, Сниткин и т.п. старые сверхсрочные.

16-го или 15-го тот же процесс, но уже днем, произошел на Кирочной, где дело чуть не дошло до боя в момент захвата б красногвардейцами продсклада. Ко мне на квартиру прибежал, если не ошибаюсь, Кротов, с предложением возглавлять сопротивление. Я пошел и увидел суть дела, отдал распоряжение о полном подчинении, так как явная бессмысленность сопротивления была очевидна.

Этот шаг был одобрен, сначала нашей "головкой", а затем через несколько дней, в Москве, при докладе мною Кривошеину (видимо, один из действительных главарей), причем, тогда же была провозглашена формула: "Сбережение кадров" и выжидание времени.

После разоружени блок распался, так как Финляндцы последовали участи Преображенцев. Волынцев победили большевики и Кирпичников исчез, а Семеновцы повели самостоятельно свою основную линию.

К этому же наиболее активному периоду надо отнести и начало внедрения в формирующуюся Красную Армию, причем, этот процесс при обрел особое значение после развала блока 4-х полков и по сути явилс основным на период весны и раннего лета 1918 года, где переплеталось и классовое расслоение офицерства и борьба империалистов за создание илu полную ликвидацию восточного (русского) фронта империалистической войны, на сцену выступают германофильская и антантофильска ориентации.

Свое наиболее яркое проявление, момент связи с верхушкой РККА имеет в поездке в Москву делегации "трех", генеральского штаба генерала Свечина (будущий Нач. Всероссийского Главного Штаба), генштаба генерала Рыльского (будущий нач. Упр. Боев. Подгот. Пол. Штаба), расстрелянного за связь с Латвией, если не ошибаюсь в 1921 или 1922 г. и я.

Начало было положено Шульгиным, предложившим составить но вый штат пехотного полка, с полным учетом опыта войны (он и получился у меня перегруженным придачками позиционной войны, но по насыщению пулеметами близкий к сов. пехоте) и большим процентом начсостава. Этот момент мыслился Шульгиным в качестве средства ввести "свой" командный состав и обеспечить ему влияние на солдатскую массу.

Что делал Шульгин дальше - не знаю, но помню, что раза два меня посылал в Штаб Обороны (военрук проф. инженер ген. Шварц, начштаба профессор Генштаба Борис Геруа, б.к. р. л-гв. Измайловского полка, комиссары от левых с-р т. Благушин и Тор. - у меня есть удостоверение), я имел от Штаба 2 мандата, один о нахождении на службе с правом хранения и ношения оружия и второй, о посылке на совещание в Москву, в состав делегации Свечина и Рыльского. Этой посылкой предшествовали совещания по военным вопросам в Петроградском Совете, од председательством тов. Позерна, Окр. воен. комиссара.

Кстати, Штаб ПВО сделался штабом Окр.В.К. и там вопросами де мобилизации и ликвидации из спецов ведал Г.шт. кап. Энден, мне хорошо известный по старой армии (от Л.гв. 1-й арт. бригады) и впоследствии Начальник Штаба ЛВО, а ныне преподаватель ВПАТ. С ним у меня были два-три вопроса, число служебные по моей ликвидационной комиссии.

Участие делегации в Москве состояло:

а) По прибытии разместились в номере Славянского базара на Тверской, у Тверских ворот, где жила военная верхушка.

В частности, там в номере была аудиенция у т. Троцкого, встреча с тов. Подвойским, Мехоношиным и др.

б) Посещение поезда ставки на Балт. Белор. вокзале, где тов. Крыленко (Главковерх) не было, а был ПШ т. Бонч-Бруевич и офицеры штаба, Лукирский, Сулейман, Липский. Разговор шел об участии офицерства в РККА, о принципах устройства, о войсках Завесы, о формированиях и т.п., причем, Свечин здесь, видимо, договорился о назначении в Смоленск военруком Западной Завесы, мне предлагали отряд завесы на С.З. участке, под Ленинградом.

в) Участие в двух заседаниях Высшего Военного Совета, (кажется, так он наименовался), где Троцкий выступал в роли Преда, заменив Крыленко. В совещаниях принимало участие очень много товарищей, в частности т. Радек. Присутствовали по вопросу о штатах представители не то итальянской, не то французской военной миссии. Принимались варианты штатов № 220, трехбригадная дивизия и т.п., отдельно ставились условия приема офицеров (рек. списки, право отвода и т.д.), и правовое положение инструкторов внутри РККА.

По отдельным вопросам я ходил в промежутке между двумя заседаниями в Моб. Отдел (или Управление) к ген. штаба полковнику Мочульскому (впоследствии расстрелян) и в Итальянскую военную миссии в Воронцовом Поле, где я еще по ставке (1919 год) знал начальника Миссии ген. Ромен и одного из офицеров Альбертини) журналист, один из редакторов :у итальянцев настроения были "Вологодские" (заговор Нуланса), затем им хотелось во что бы то ни стало воссоздать анти-немецкий фронт в союзе, "не только с большевиками, но с самим чертом". Особо обсуждались (и в этом принимал участие и какой-то француз) вопросы участия офицерских кадров, точнее - формы приема, порядок несени службы, правовое положение и т.п. Затем это шло в Комиссию. На этом пребывание делегации закончилось. Сверх этой работы, бродя по Москве, сам встретил Мих. Зборомирского (в кафе, против памятника первопечатника Федорова), бывшего прапорщика полка, раненого в 1914 году, родственника Столыпина и бывшего уже Курским вице-губернатором.

Он рассказывал полные фантастики о "проходе на Москву", "своих людей" и т.п. Затем видел бывшего капитана полка, безногого Стороженко, бывшего на Румынском фронте в роли начальника Кр. Кр. отряда. Он сильно пил, был без денег и стремился поскорее к Скоропадскому, к себе на Полтавщину. Заходил к бывшему офицеру полка Висковскому, женатому на дочери Московского городского головы - Гучкова. Там упоминая Гучковых и Прохоровых, тоже пророчил ближайшую гибель большевиков. На конец, заходил к Мекку Н.К., приятелю Шульгина (по вопросам авто) и оба сына которого - Аталл убит в пол., а Марк был ранен. У Мекка было столпотворение, у его дочери какие-то молодые люди готовились драться за какой-то особняк, старик возился с делами своей Казанской ж.д. и т.п.

По датам выходит так, что, очевидно, в этот же приезд или следующий, так как говорили уже о разоружении Преображенского полка, был у Кривошеина, скрывавшемся в каком-то из Морозовских домов. Кто к нему направил, с целью информировать о Петроградских делах - Шульгин или Мекк, не помню совершенно.

Да, очевидно, что заходил еще к старику Маевскому-Малевичу (бывшему послу в Японии) и его дочери, которых хорошо знал, ибо их сын и брат, Петя М.М. был мой заместитель в должности адъютанта Преображенского полка. С ним я расстался недавно (26-го января в Луке Мале и он поехал оттуда в имение гр. Н.Н. Игнатьева "Босый Брод" около Бердичева). Это тот М.М., который потом проходил, по делу № 7 Д, под кличкой "Пегги".

На этой поездке мо связь со Штабом Обороны закончилась, были еще разговоры в нашей верхушке (несколько позже) о формировании 2-го Петроградского дивизиона - военрук Буковский,б. к.-р гв. Егерского полка, но это уже в связи с использованием офицерских кадров.

После развала блока 4-х и до 1-го мая (здесь всего месяц, так как был переход на новый стиль) начался отход Филоненко и пропаганда им террора, как наилучшего метода борьбы с соввластью. В частности, он вел такие разговоры со мною, причем, последний разговор и встреча имела место 1-го мая 1918 года. Охлаждение между Шульгиным и Филоненко уже наступило полное (у первого не было силы, а второй не давал денег) и за несколько дней до 1-го мая Шульгин, как-то обронил фразу "с-р что-то замышляют, но этому не бывать, наши успеют предупредить ЧК" или что-то в этом роде.

1-го мая Филоненко предложил мне погулять по улицам, сидя на бревнах на площади Жертв Революции, он разговорился о том, что готовитс покушение, что он .... был в роли монтера на квартире Зиновьева и т.п. Моя реплика, что это известно Шульгину, заставила Филоненко резко насторожиться и через непродолжительное время он распрощался, видимо, убедившись, что из меня ни террориста лично, ни вербовщика, не сделать, а что Шульгин становитс опасен и может провалить. С тех пор ни разу и никакими путями я о Филоненко не имел сведений. Всплыл он только во время известных процессов с-р и Савинкова.

В период развала блока 4-х полков начинает оформляться следующие процессы, которые и заполняют 1918 и начало 1919 года.

Ликвидационна комиссия Преображенского полка

Выделяет Зуева архив-музей, библиотеку и главархив. Выделяют Бутовского в охрану финл. к. д. Арестован осенью 1918 г. расстрелян в феврале 1919 г.

Шульгин.

Потеряв силу и деньги ищет и находит опору в германо-финской ориентации, а затем бежит. Июль 1918 года.

Офицерская масса гвардии дифференцируется.

а) Эмиграция.

б) Белые армии.

в) Красная Армия.

г) Болото (нейтральность с последующей дифференциацией, пре имущественно сов. Служащие).

После 1-го мая Шульгин без Филоненко; лозунг - сохранение кадров до удобного случая. Удобным случаем представляется германская интервенция. Отсюда:

а) Поиски лиц, могущих возглавить такое течение не очень еще популярное (немцы) и нахождение их для конницы, ген. кн. Долгоруков (кавалергадский диктатор), пехоты - ген. К.А. Гольдгойер и вообще вел. кн. Павел Александрович, проживавший тогда в Детском Селе.

б) Значение финляндской ж.д., как кратчайшего подступа при обо значившейся победе белой Финляндии и "благословение" на это дело б. рт. капитана Бутовского.

в) Поиски связей с приехавшими в Петроград немцами (дворец кн. Юсуповых на Мойке) и нахождение путей через братьев Папе (офицера и врача Преображенского полка).

г) Поиски связей и нахождение их с финнами - два свидания, одно Шульгина, другое мое (где-то на Конюшенной в доме лютеранской церкви) с представителем быв. финляндского генерал-губернатора Энкеля, фамилия шведская - не помню.

Моменты борьбы за офицерский корпус вырисовываются примерно так:

Вначале одиночная и групповая обработка: для "связи" в течение месяца числятся при "Штабе" Бенуа (двоюродный брат Н. Альб, изобретателя звукометрического прибора) и Зенгер. Используется аппарат Правления Гв. Экон. Общества при нем Папе, отчасти Штакельберг. Встречи по квартирам, в полковом соборе, затем попытка (не твердо помню, в начале марта, во всяком случае до разоружения блока 4-х полков (собрать общее собрание офицеров действующего и резервного Преображенского полка в особняке кн. Оболенского (Сергиевская 55), под председательством старшего полковника Ознобишина. Собралось человек 50 и ничего не решили. Были активные голоса Кутеповцев "На Дон". Были голоса Шульгина и мой "Гальванизируем". Большинство либо ничего не говорили, либо отказывались от одного и другого варианта. Отношение к Красной Армии еще не ставилось так как вопрос правительством решен еще не был.

Аморфность массы офицерства (данного полка) была пока: наиболее активная его часть в это врем уже была либо на Дону с Кутеповым, либо на Украине, "Под Сокропадским>."

Таким же провалом кончилось и "делегатское" собрание всех полков, вскоре после полкового, в доме Стаховича (угол Фуритадской и Воскресенского, где управление участка милиции). Здесь, на заявления нами о блоке с левыми, кавалеристы выразили резкий протест и ушли, заявив: "Мы германофилы, как диктатор кн. Долгоруков и никаких Гецлибердаков".

Эти два примера показали, что на гвардейское офицерство в целом рассчитывать нельзя и что оно будет постепенно расслаиваться, согласно своих классовых побуждений и инстинктов.

Когда определилась линия сов. власти на правление офицеров в Красную Армию, регистрация, прием заявлений, а затем и мобилизация, то столкнулись две политические ориентации:

1-я союзническая, штаб обороны ген. Геруа. Проводя "вологодский" план - стремление выкачать как можно больше офицерских кадров на встречу Колчаку, на встречу волжским восстаниям. В этом направлении ведется обработка, а для тех, кого не посвятили, лозунг "продолжение национальной борьбы с немцами оккупантами, хотя бы под красным знаменем и с большевиками".

2- германофильская, Дворские круга. Монархические: "Лучше немецкий принц, чем русский Президент". Задача диаметрально противоположная, сохранить кадры поближе на запад, в ожидании последнего шага германофилов и не допускать создания нового национального антигерманского фронта.

Борьба, по видимому, дошла в верхушках до такой степени, что "союзники" видимо, сообщили в ЧК о "немцах" и "немцы" Долгоруков и Гольдгойер - если. Это имело место весной (и уже позднее, даже ... после чехословацкого восстания 1918 года). Я был экстренно вечером вызван взволнованным Шульгиным, который мне передал этот факт и предложил добиться через Германское Представительство ходатайства перед гр. Мирбахом, а его перед центральной властью об освобождении. Сам Шульгин решил дома не ночевать и скрыться на день-два, а затем у меня узнать о ходе событий. Я тоже домой не пошел (единственный раз в жизни) и направился прямо в Папе (около Поцелуева моста, против развалин литовского замка, где остался ночевать и потребовал, чтобы они мне родили доступ к немцам.

На утро я получил визитную карточку к какому-то лейтенанту, добрался до него в большом зале Юсуповского дворца, он сначала уперся, что это его не касается, но потом, под настойчивым нажимом, пошел в глубину, пошатался с немцем постарше, куда-то позвонил по телефону и направил меня в дом у Английской набережной, близ Николаевского моста, около бывшей военной академии. Там я долго звонил и стучал) открыли дверь и через занавешенные комнаты провели в кабинет. Там тоже военный, но тоже в штатском - уже проще подошел к делу и просил точно, что надо. Я сказал, что нужна сегодня же переданная телеграмма гр. Мирбаху. Мне было предложено ее составить, что я и сделал, примерно, в выражениях, что Г. и Д. препятствовали отправлению кадра на восточный фронт и вообще германофилы. Какое было следствие не знаю, но факт тот, что Гольдгойер был через некоторый промежуток времени на свободе. Что касается Долгорукова, то ни до, ни после я его никогда не видел.

Период германской ориентации, - протекал под лозунгом "сбережения кадров", это была установка и генерала Рауха (еще до его отъезда в Скоропадчину) и установка ген. Гольдгойера, Гольдгойер приезжал несколько раз в Петроград, раз или два завтракал у мен с Шульгиным. Я был у него в Детском Селе, тоже раза два-три.

Существующего в "информации" не было и быть не могло. Мелкие слухи, сплетни, аресты, устройство на службу и т.п. сдобренное жалобами на продовольственные и денежные кризисы. Изредка "больные вопросы" о союзе с Германией и т.п. Более остро и энергично обсуждались лишь финские контртребования: представитель Энкеля, с которым я видался на Конюшенной имел "минимальные" требования: Карелия, перешеек, финляндская ж.д. и правый берег реки Невы (к самому северному протоку) с мостом в "вольном порту Петрограде". За это финны обещали двинуть войска по направлению Петрограда, а внутри города "помочь" своими людьми, но в первую очередь против красных финнов, отступивших на Петроград. Эти контр требования признавались Гольдгойером и Шульгиным нелепыми и дальнейшие переговоры, по нашей, во всяком случае, линии - прервались.

К началу лета 1918 года, полковник Поляков занял какую-то штатную должность в Окр. Военкомате или Штабе ЛВО. Во всяком случае, он имел кабинет там, где сейчас ПУОКР, а ранее, в 1922 - 23 гг. был Педвуз, т.е. с ходом прямо от аллеи, идущей от Дворцового моста. В этом помещении однажды имело место краткое свидание Полякова, Шульгина (не уверен) и меня и генерала Лечицкого. суть была в том, чтобы уговорить Лечицкого войти в Красную Армию: этим именем притянуть массу офицерства, а затем использовать обстоятельства. Лечицкий сумрачно выслушал первую часть, а когда пошло развитие темы, то быстро ушел, бросив что-то: "Нам не по пути" или в этом роде.

Было еще одно или два свидания с Поляковым на его квартире, где-то в конце Каменно-островского, в новом доме. Кабинет Полякова был обставлен Наполеонами и в масле и на дереве и в бронзе и в мраморе. Видимо, он болел цезаризмом. В качестве "реальной силы" приводился уже Битовский и докладывал о состоянии полотна, охраны, минирования и т.п. (полагаю, что кое-что прибавлял, зная его характер).

И, незадолго до бегства Шульгина, примерно, в июне, начале июля 1918 года появляются две фигуры: бывший полковой адъютант лейб-гвардии сводного казачьего полка, есаул... (вроде Рябцева, но ни разу фамилию вспомнить не удалось) и морской летчик Кожин. Казак. Видимо приехал с юга от объединения "казачьих войск, горцев и вольных народов степей") кажется, было что-то в этом роде) - нюхать воздух и пополнить свои части добровольцами. Кожин, якобы, представлял "флотские круги" - и его фигура имела решающее значение в деле Бутовского.

Путного ничего эти свидания дать не могли. Жизнь шла своим историческим путем, своими путями и боями. Шульгину время было или "сесть" или пойти "налево", либо бежать. И как только была арестована его сестра Вера (кафе-кондитерская на Кирочной) и быстро расстреляна, как Шульгин пропал и прислал открытку из Орши, что едете благополучно. Затем я о нем слышал, и то по "южнорусской армии" герцога Г.Н. Лейхтенбергского и, что он женат и живет за границей. Полагаю, что деятельность Шульгина в Петрограде мне была известна не более как на одну четверть - одну треть.

Этим завершаетс ведущая ветвь первого этапа первого периода.

Железнодорожная охрана

К концу работ Ликвидационной комиссии (середина мая 1918 года, надо было "самоопределиться". Бутовский последний полковой адъютант, член Ликвидационной Комиссии направил свое внимание на охрану финляндской ж.д., куда уже стекались Преображенцы, так как во главе охраны стоял Черноморцев, бывший полковой воспитанник, полковой монтер, видимо, член Партии, затем охрана была "хлебная", так как на этой дороге были залежи посылок, для военнопленных, которые, понемногу, поедались. Из офицеров полка в охрану попал и то на время, Сафонов, затем перевелс на юг. Из офицеров вообще был финляндского полка капитан Гернев (его последний раз видел в охране ж.д. в Москвы зимой 1920-21 гг.) и Волынского полка Яцко. Аппарат по хозяйству быстро заполнился тоже Преобрженцами - Папин (бывший делопроизводитель по хозчасти), Гамаюнов (бывший полк. прод. каптер), Костя Соболев (бывший поваренок офицерского собрания) и т.п. Стрелки и мл. ж-с много бывших солдат и унтер-офицеров, преимущественно из лиц, родина которых оккупирована (поляки, латыши, белорусы). Помню старшего горниста 1-го б-на - Карчинского, несколько бойцов 1-й и 4-1 рот.

Роль Бутовского - пом. нач. участка, была в организации поверки охраны службы. Он утверждал, что осмотрел и может взорвать или остановить взрывы. К чему часто приходил на дежурство - поесть и попить чаю с сахаром и, заодно "поврать".

Вместе с тем Бутовский деятельно занимался разными спекулятивными аферами, вплоть до продажи домов (тогда в Ленинграде на это была мода), а затем имел связи с деревней, через солдат своей бывшей роты и ударной гренадерской команды. Привозилась телятина, увозились указания, как противодействовать советской власти в деревне.

По своей инициативе (он вообще по охранам начал и вел дело сам, прибегая лишь изредка посоветоваться), связался с ранее легальной, а потом лишенной легальности организацией "Союз Георгиевских Кавалеров". За тем он стал часто и близко видеться с Кожиным и Кожиной Ниной, с которой, видимо, сошелся и одновременно уехал внезапно в Москву с ней вместе на какое-то чрезвычайно интересное дело, позвонив мне об этом по телефону. Назад он вернулся, но уже сразу был арестован на вокзале и после 3-4 месяцев заключения, расстрелян, причем, незадолго до расстрела, сошел с ума. (болезнь в роду). Мне потом сестра его показывала его последние тетради - бред безумца.

У семьи подозрение, что Кожин и Кожина были агентами ЧК.

Вербовочные пункты.

Выше указывалось, что из аморфной офицерской массы, по мере развертывания гражданской войны, стороны черпали силы и происходила непрерывная дифференциация. С белой стороны присылались эмиссары добр, армии - агитировавшие сторонников и переотправлявшие их на юг. Заодно эти эмиссары сносились с местными резидентами и привозили разведывательные сведения.

За время 1918 т зимой 1918-19 гг. мне было известно наличие .... "белого креста", кап Михельс - на Стремянной улице, угол Владимирского.

С ним я имел свидание по поручению Шульгина, зимой 1918 года, узнать, как отправлять желающих к Алексееву (после провала блока 4-х полков). На эту же квартиру приезжала из добр. армии (в частности от Кутепова - сестра милосердия, баронесса Энгельгард, сестра офицера Семеновского полка, впоследствии известного по своей работе в Прибалтике.

Приезжали также за этот период (до зимы 1918-19 г.) Преображенцы Дм. Ермачев (лицеист, бывший командир 1-й роты), Егор Зубов (бывший командир 5-й роты), барон Менгден (бывш. командир 9-й роты). Они все с нескрываемой насмешкой относились ко всем "окопавшимся", "ожидающим воздействия политики" и дышали бравым кондотьерским задором - подраться, хорошо поесть и поспать. На политические темы они не шли, отнекивались, да приведенные фамилии в ней ничего и понять не могли.

Переход от Ликвидационной Комиссии к Глав. Архиву. Сохранение кадров. Перед концом Ликвидационной Комиссии (начало - середина мая, у меня остро стал вопрос: что делать с ценнейшим историческим наследством Преображенского полка и что делать самим собою, так как в "службу" у Шульгина я серьезно верить не мог и уже была ясна картина о нежизненности всех потуг.

Бутовский предложил сдать все в государственный архив, его дядя, князь Голицин был директором. Посланный на разведки, он сообщил о новой реорганизации, о правительственном комиссаре, по архивам - Рязанове и о том, что разные почтенные историки и анархисты - это дело приветствуют. Семеновцы свои ценности сдали в Академию Наук, Измайловцы разобрали по рукам.

Архив (с Петра 1-го), библиотека (с 1811 года) и музей (о Петре экспонаты) были еще в августе 1917 г. на барже вывезены по Мариинской системе в Ярославль и там сложены в церкви Николы Мокрого. Охрана - три вестовых офицер, собрания: Сергей Торчков (ныне полотер в Ленинграде), Иосиф Вальтанский и Иосиф Маковский (один из них уехал на родину, другой по садоводству в совхозе около Ярославля).

Сдав текущие дела в архив ПВО, сдав все полковые банковские счёта (капиталов свыше 1, 2-х миллионов рублей) казначейства Кр. гв, и Красной Армии и распустив 20-го мая, Ликвидационную Комиссию - я по дал заявление на имя тов. Рязанова, с просьбой взять под охрану архив библиотеку, Музей и выдать охранную грамоту.

После канители с Окр Военкоматом, вестовые были зачислены на Красный паек, с переводом его в Ярославль, а встретивший меня полковник л.гв.сап.б. Георгий Соломонович Габаев, вызванный Рязановым, для создания военной секции Глав, Архива, предложил мне быть пом. заведующего.

Примерно это совпало с бегством Шульгина,

Итак, архив, библиотека и музей в Ярославле. До восстания, в начале июня, лично все выдал исправно. После восстания получил известие, лично от Торчкова - остались живы, церковь подбита, но уцелела, имущество тоже.

Бутовский с отдельной ветвью на финляндской ж.д. Я, - в военном архиве и на учете Военкомата, период "активной" кончен.

Начинается 2-й этап 1-го периода, июль-декабрь 1918 г. 2-й этап 1-го периода. Июль-декабрь 1918 года. Глав. Архив.

Историческая наука оценит деятельность тов. Рязанова по сохранению и сбору самых разнообразных архивных и библиотечных фондов старой России, эпохи Временного Правительства, чистка и выслушивание ценных ядер от миллионов макулатуры - дело Центроархива последних лет было возможно лишь благодаря "сборам" тов. Рязанова, иначе нечего было бы расчищать.

Будучи на весь свой аппарат единственным членом Партии (кажется это было совершенно точно дл первых недель и очень близко первые два года) - тов. Рязанов широко привлек историков архивистов, просвещенцев, а по военной секции - выбрав Габаева, по рекомендации Платонова и Пестрякова, он ему предоставил подбор штата, с утверждением самим Рязановым (вероятно бывала сверка с органами ЧК, но может быть, что в тот период еще нет), Рязанов был "либерален" и не боялся принять столь одиозные фамилии, как например Щегловитов ряд служителей куль та и т.п. Естественно, что в военную секцию попали офицеры и офицерские семьи, так как стояла крепко дилемма "кто не работает, тот не ест" От Красной Армии многие шарахались, - кто по убеждениям (классовым), кто за болезнями, ранами, возрастом, усталостью.

Верхушка (Коллегия) Главархива, его Петроградское отделение, после отъезда тов. Рязанова вМоскву, к осени 1918 г. составилось из фигур четко выраженных: академик С.Ф. Платонов, акад. Е.Ф. Пресняков, проф. Цизарев (управдел) зав. личным столом A.M. Путилов, секции: юридическая - Блинов, военная - Габаев, просвещения - Николаев, "Синод" - Здравомыслов, финансы - Курдюмов, пути сообщения - преимущественно бывшие работники этого ведомства. Это давало умение быстро все найти и асе прибрать в единый гос. архивный фонд, но это не могло дать верного подхода к анализу и особенно изучению материала и создавало "естественный подбор".

Вот выхваченные из памяти фамилии военной секции: Габаев Г,С., полковник л.гв, саперного б-на. Зуев Д.Д., полковник л.гв. преобр. полка, Иванов А.С., полковник л.гв, Преобр. полка, кн. Максутов Д.П., полковник Пр. полка, Ризников Б.П., полковник л.гв. Московского полка, Лабунский - капитан л.гв. Московского полка, Морозов Г.М., быв. л.гв. Московского полка, Щегловитова - вдова министра юстиции, Чемерзин С. - сов. Мин. Ин, Дел, Корцов - камергер-штальмейстер, Паулуччи Марк, полк, калерг. полка, Елчанинов Г.Г., полк, артиллерии, Саливачев В.И. гл. ко манд. 7, Олохов ген. от инф. комкорп., Измайлов Н.И., священник Преображенского полка, Потапов Г.Х., кап. л.гв. саперного б-на.

С точки зрени классовой - отбор 100%.

С точки зрения боевой - боеспособных %% 10 и все мобилизации в Красную Армию с полным напряжением выкачать 8 или 9 человек, в том числе Габаева, меня, Потапова, и ряд более молодых.

Занималась ли масса Глав. Архива контр революцией, вредительством или нет. В массе и в служебной работе нет. Отдельные лица - да. Наоборот - ударили бы они в тыл красным - нет, отдельные лица - да. Ждали ли прихода белых с запада, юга, востока, неба: да, да.

На фоне обычной хлопотливой работа по выявлению описанию, вывозу и устройству архивов, более интересной является деятельность по связи с Москвой (тов. Рязанов) Входя в состав П.О. Коллегии, по выбору от работников Глав. Архива я был постоянным посыльным по всем сложным, особенно штатно-финансовым и персональным вопросам.

В Москве, кроме тов. Рязанова, Полянского (Упр. делами), Сторожева, Трояновского и ряда других ведомственных ответственных работников, я посещал своих знакомых.

а) Селивачевых В.И. - был переведен в Москву и убыл на фронт.

б) Висковских - Гучковых.

в) Навроцкий (быв. Преображенцы).

г) Гр. Ник. Ив. Татищева (быв. старосту Преображенского собора, арестованного в качестве заложника весной 1919 года и вывезенного в Москву).

д) Малевских.

Один раз, вероятно, зимой 1918-19 гг. привез от кого-то из верхушки П.О. Главархива, письмо Щепкину, впоследствии расстрелянному представителю "Тактического Центра". Письмо было передано, как личное и подлежащее вручению собственноручно. Ответа не было.

Наводились справки и военного порядка.

Так, имея дела с ГАУ, по арт. музею, Инженерному Музею, вывезенной в Ярославль части арт. музея, постоянно встречался с М. Пещанским и от него имел информацию о направлении арт. пополнений, потоков снарядов и патрон на фронт (суммарно, относительно), давая оценку значению данного участка на предстоящий период.

Останавливался в первые поездки в номерах на Мезляковском пер. у Арбатских ворот, затем, уже в 1919 г. у Селивачевых, на Моросейке 9, кв. 4, Беловых, где им было реквизировано пол квартиры.

В Москве бывал также и Мекка, причем, однажды получил от него денег (одну и полторы тысячи керенскими, для передачи кому-то, сидящему в ДПЗ, в Петрограде. Мекка в это время был один с дочерью, сын убежал у

Колчаку, но еще был жив. Особых разговоров, кроме "общих о гибели и т.д." - не припомню.

Зимой 1918-19 г, внутри Глав. Архива (П.О.) начинает складываться центр военно-научной активной мысли а эту дату (условную) - первое января 1919 года я кладу как начало 2-го этапа 1-го периода.

Группа Батенина. Эразм Семенович Батенин, бывший вольноопределяющийся л.гв. конного полка, офицер арм. конницы, будто бы потомок ханов Золотой Орды (Батый-Батенин), очень разносторонне образованный, способный, не неуравновешенный и не совсем здоровый человек. Обладая стилем журналиста, выделился в редакции "Новой Жизни" газеты Максима Горького, в качестве военного критика и особенно критика всей системы Русского Ген. Штаба. Его поддерживал и выдвигал М.П. Кристи, зав. Главнаукой в Петрограде, близкий, в свою очередь) с Рязановым и Троцким.

Батенин уговорил Рязанова начать научно исследовательскую работу по материалам военной секции и вскоре сложилось не то Бюро, не то Комиссия в составе (обычном): Батенин (Пред.), Габаев, Зуев (отв. секции), переменно, А.И. Верховский (его только что Рязанов освободил от отсидки в Дерябинских казармах), Данилов А.Н. (рыжий), Апушкин, Байов А.К. (от Музея), Апухтин А.Н., Аравди (оба остатки Редколлегии Военного и.-ва, Березовского), Петров А.К.

Эта группа имела ряд заседаний (велся мною протокол полу стенограмма), - особо продуктивных не было, но собрались и сложились в подгруппы. Данилов, Апушкин, Байов - в сторонке, Габаев - в пыли архива. Батенин - жаждет деятельности, Апухтин, Зуев, Петров- готовы, если деятельность интересная.

Отсюда к весне 1919 года, после передачи через тов. Кристи ряда записок оперативного и орг. характера, оставленных лично Батениным, состоялось свидание его с тов. Троцким, и наметка на разработку вопроса Т.А.И. - Туркестан, Афганистан, Индия, в связи с продвижением нашего восточного фронта вперед и в предвидении будущего.

Параллельно за зиму 1919 года развивается новая отрасль военно-музейная, как отдел тов. Ятманова (охран, пам. старины и искусства), где во главе секции ставится А.К. Байов и из военно-арт, секции к нему переходит моя сестра М.Д.) чтобы разрядить "родственные отношения").

Музей сразу втягивает и меня (по полк. музеям гв. полков общим вопросам и т.п.) и в поездках в Москву прибавляется еще адрес: Незнамов И.А. - работник исторического музея и Троцкая (жена) Н.И., возглавляющая "охрану" в Мертвом пер.

Что делается противозаконного и контрреволюционного в этот период.

1. Продажа алмазов, шпаги вел. кн. Михаила Петровича полковое имущество для оплаты сторожей в Ярославле, полкового причта в Петрограде, передано Казакевичу, якобы, для отправки царской семье и т.п.

2. Знакомство с покупщиком, типом будущего нэпмана (он им и был) - Иваном Илларионовичем Полевщиковым, бежавшим из Вятки фабрикантом кафе "Богатырь".

Направление его приятеля Орлова в Нижний Новгород, где они работают по сбору архивов, а затем пробираются на родину в Вятскую, откуда потом зимой, осенью 1919, 1920-21 гг. оказываются в Москве.

3. Отправка к Кутепову унтер-офицера Терехова, по бланку - вахтер Главархива и т.п., причем, Терехов побывал у Кутепова и вернулся обратно "не понравились порядки".

Отправляется Кутепову, через кого - записка о сосредоточении Красной Армии в районе Кромы. Эти данные получены из двух источников: ГАУ - Пещанский и живущий на одной квартире с высланным из Петро града и отсидевшим в концлагере гр. Н.Н. Татищевым, сотрудником Опер. Упра Поле-Штаба, Афанасьевым, который зря говорил в присутствии посторонних ему по службе лиц то, о чем следовало молчать.

6. Весной 1919 года Батениным было составлено в очень торжественных выражениях и подписано им, мною и А.С. Ивановым (полковник Преобр. полка) письмо:

а) Д.Б. Рязанову - эти письма благодарность от лица.

б) A.M. Пешкову "русских офицеров" за оказанную помощь,

в) Доктору Манасеину и поддержку моральную и врачебную (док тор был тюремный врач). Я отвозил лично эти письма доктору и Максиму Горькому, а Батенин отнес Д.Б. Рязанову. Помню (очевидно, ожидая прихода белых), что Батенин был озабочен надежной охраной для Рязанова, чтобы он как-либо случайно не был убит белыми.

Примерно с мая 1919 года работа группы Т.А.И. становится целеустремленной и напряженнее. Ряд мобилизаций ослабляет работу архива и музея. Я принят, зачислен на особый учет ПВО и Батенин получает из Полевого штаба меня в свое распоряжение, а сам назначается в распоряжение Пред. РВСР.

Собрав библиотеку, карты, рукописи, выписки из научных сочинений и т.п. и т.д. и личный багаж и еще одного старого туркестанца - проф. Саладилова, числа 10-го или 11-го августа 1919 года группа Батенина вы ехала в Москву.

Справка: об архиве, библиотеке и музее лейб-гвардейского Преображенского полка.

1. Вывезены в августе 1917 года в Ярославль.

2. Приняты мною, по внешнему виду, в первых числах июня 1918 года.

3. Проверены по внешнему виду осенью (октябрь) 1918 года, после пожара.

4. Проверены по внешнему виду в марте 1919 года.

5. Приняты счетом по описям, вывезены полностью и сданы в конце декабря 1980 года: архив, в Лефортовское отделение Центроархива, библиотека - в библиотеку Пред. РВСР, Музей - в военно-историч. музей Юсуповский дом у Красных ворот.

Вывозка произведена при помощи представителя поезда Пред. РВСР и по мандатам Секретариата РВСР и Центроархива.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т.14, С.319-334, дело Ленинградской контр революционной организации, машинопись, публикуется впервые)

ДОКУМЕНТ №8

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, произведенного в ППИОГПУ в ЛВО опер. уполн. Клейман Обв. Зуева Дмитрия Дмитриевича

Появление моряка-летчика, лейтенанта Кожина (имени и отчества не помню) было также внезапно, неожиданно, как в свое время полковника Полякова, затем казачьего есаула Шульгин его провел и с ним стал появляться вместе, Шульгин мне говорил, что с Кожиным познакомился в Кронштадской тюрьме. Кожин довольно рослый пропорционально сложенный, темный блондин, в то время лет 28-30, одет был в летную кожанку (преимущественно). Появился он уже к концу деятельности Шульгина, когда более или менее реальной оставалась только желдорохрана на Финляндке. Кожин был Шульгиным сведен с Бутовским. Кожин, если мне не изменяет память, участвовал также и в свидании с казачьим офицером. Лично я с Кожиным отдельных встреч не имел и близок с ним не был.

Впоследствии, как изложено, в основном протоколе, семья Бутовского считала Кожина и особенно его жену, Нину агентами-осведомителями, открывшими к.р. работу Д.Д. Бутовского.

Шпага Михаила Павловича находилась в Преображенском соборе "для вечного хранения" и в довоенное время была вделана в футляре стеклянном в одну из стен. В 1917 году при эвакуации ценностей в Ярославль - шпага была оставлена, видимо, не без умысла, так как Кутепов перед своим отъездом к Алексееву - упоминал о ней и настоятель собора Михаил Тихомиров имел на этот счет его указания.

Исторической ценности шпага брата Николая I и командира гв. корпуса, равно и художественного интереса не представляла. Рукоятка и оправа были покрыты десятком-двумя алмазами простейшего гранения, с небольшим количеством изумрудов (изображали ветки). Работа придворной гранильной Петергофской фабрики 1830-х годов. Крипок шпаги - Златоуст.

Как выяснилось при вынимании и оценке алмазов (вынимал лично я) было надувательство: 2-3 наиболее крупных по виду камня были уральскими тяжеловесами хрусталями, а под них дл блеска положены листочки фольги.

Рыночная ценность камней была невелика. Если не ошибаюсь, то за все время их продажи - конец лета 1918 года первая половина 1919 года, было выручено тысяч 40-60 керенскими (желтыми и зелеными) может быть больше, но не намного. Реализация шла через Полев. Ив. Илларион., рекомендованного не помню кем, как покупщик драгоценностей.

Куда ушли эти деньги.

Основные статьи расхода:

1. оплата Ярославля: 3 сторожа плюс причт церкви Николы Мокрого. Сторожа с июня 1918 года были на красноармейском продпайке, но де нежного довольствия не получали в то врем (весна и лето 1918 года) со держание красногв. и красноарм. было 250-300 руб. в месяц. Мне припоминается сумма около 1000-1200-1500 рублей, которую надо было для Ярославля в месяц (по мере подсыла денег).

2. Поддержание причта лазаретной церкви (свящ, Измайлова и его причты). Это стоило в месяц тоже 700-800 руб. было прекращено довольно скоро, после приема Измайлова на службу в архив и получения им содержания.

3. Периодические передачи Тихомирову на поддержание собора, особенно на приобретение дров на отопительный сезон 1918 (1919 гг.) раньше собор пользовался без меры полковыми дровами) и на причт в особенности в первые периоды создания прихода, когда экономический базис был весьма слаб.

4. были также случайные выдачи на "поддержку" Преображенским офицерам или их семьям. Кому - затрудняюсь указать, полагаю, что кое-что получили Бутовские.

5. В основном протоколе я указал, что из этих денег передал 1000 рублей Казакевичу, для отправки императорской семье: я допустил хронологическую ошибку - 1000 р. были даны, но не из этих денег, а из денег, полученных от шпаги, ранее выданные 1000 рублей были возмещены.

Факт передачи вспоминается таким: вскоре, после приезда (зимой 1918 года) Казакевич ко мне заходит и в беседе говорит с большим волнением, что "по верным данным" царская семья в ссылке голодает и т.д. и что необходимо помочь, что скоро "едет верная оказия" и надо собрать средства. Ты привез из действующего полка кое-какие офицерские деньги, поэтому из них надо выделить. Я действительно имел для раздачи долгозаемного капитала (своего рода касса взаимопомощи) и т.д. обычных при ликвидации денежных расчетов тысяч 5-8, сразу достал 1000 рублей одним билетом (керенским) и дал их Казакевичу, при чем в расчетную записную книжку внес: 1000 рублей для к-ра 1-го батальона, как в полку числили Николая I.

Самая шпага и ее рукоятка и ножны - были, видимо, изъяты во время обысков в моей квартире в 1919/1920 г., за время моего отсутствия на Туркфронте, когда был в доме пущен слух, что я бежал к белым. После при езда из Туркестана я уже этой шпаги не нашел в том ящике шкафа, где она лежала,

Песчанский Михаил - бывший служащий Г.А. У царского времени, перешел вместе с ГАУ в организацию центральных управлений РККА. Я о нем слышал года три тому назад отслуживших в Арт. Музее (имел по Арт. музею и вообще военным музеям ряд дел с Полит. Управлением Округа - были проекты сверху о создании Военно-Истор. Музея в Ленинграде). По его словам, он живет в Ленинграде, в отставке, на пенсии и разбит параличом, так что "едва жив". Дальнейших сведений о нем не имею, полагаю, что в Арт. музее (Кронверк) о нем должны знать старые служащие.

Афанасьев был до последнего времени в 5-м Упр. Штаба РККА, видел его незадолго до выезда в Ленинград, т.е. в середине декабря 1930 года, он был еще в 5-м Управлении Штаба.

Специализировался в вопросе стрелковых приборов и пособий. Терехов - формальная сторона более подробно описана в осеннем описании событий, сделанном для тов. Шарова, так как я использовался тогда имеющийся в моем архиве подлинный командировочный документ.

Кто поднял вопрос о посылке. Сам Терехов. Через кого - через Бутовскую, сестру Бутовского и секретаря канцелярии нашего отделения военной секции Главн. архива. Дл чего. Повидать Александра Павловича посмотреть какие там дела творятся и подлечиться. Отчего через Бутовскую.

Он одно время жил на квартире у Бутовских, был очень близок с Д.Д. Бутовским, у которого был взводным унтер-офицером в командах разведчиков и ударной.

Терехов вообще был любимец Кутепова, Владимира Рачкова, Рожнова и Бутовского (все офицерство 1-й его величества роты), когда в 1915/16 году у него начался процесс в легких, его через Рачкова устроили в одном имении, где он и прожил 2-3 месяца.

Что было мною послано Кутепову с Тереховым.

Отчет о состоянии полкового имущества, сведения о личном составе, общая информация о положении в Петрограде и в РСФСР в целом, вероятно, в очень общих чертах оценка положения на фронтах. В виде документа или устно. Самые сжатые (стиля радиограмм) сведения были даны письменно, на бумажке и в капсюле. Остальное устно.

Каков был расчет, что Терехов попадает к Кутепову. Ехал он действительно в свои родные места, где знали, и он всех знал. Район пока был в руках Соввласти, но начало Деникинского похода уже наметилось и можно было довольно точно рассчитать, что через время он будет у белых и с ним окажется и больной Терехов. Так точно и получилось. О Кутепове Терехов при возвращении рассказывал так: такой же серьезный, как в полку. Принял меня хорошо. Предложил - побудь и посмотри и что если надо или прямо ко мне. Я стал смотреть и многое мне не понравилось. Я стал докладывать А.П., а он мне говорит - и без тебя вижу, но ничего сделать не могу.

Вспомнить - вернулс ли он обратно с разрешения Кутепова или без - не смогу. Полагаю все же, что с его разрешения. Ставя себе вопрос теперь, кто был Терехов, пожалуй ответил бы, что один из низовых агентов шт. белой армии, курьер для связи.

Где Терехов теперь. После возвращения из Туркестана, я его не видал и слыхал от кого не помню, что он так в конце концов и умер от туберкулеза. Полагаю, что о нем может быть знает Лисов (как от унт, офицере его величества роты). Про Бутовских не говорю, так как Бутовская сестра Д.Д. - Н.Д. находится в Психиатрической лечебнице, а второй брат застрелился в 1921 году или в 1922 году.

Послал ли Казакевич данные мною деньги императорской семье или нет, я не знаю, не знаю также с кем он намеревался их переслать. Из моих сослуживцев по Главному архиву, припоминаю профессора Платова, профессора Преснякова (умер), Полиевктов (где - не знаю), проф. Цезарев, где-то в Москве), Путилов A.M. - (года четыре тому назад был арестован). Блинов ведал сенатск. архив., встречался лишь на официальных заседаниях, где находится - не знаю. Здравомыслов был в двадцатке Преображенского собора, вед, синоде, архив (где не знаю, наверное, умер). Курдюмов б. чиновник Министерства финансов, архив финансов и промышленности (где - не знаю).

Максутов сидел в Соловках и выслан в Сибирь. Резников Б.П. был арестован, где не знаю. Лазунск был мобилизован в Красную Армию до моего отъезда в Туркестан, что с ним - не знаю. Щегловитовы умерли в 1919 году. Карцева - не знаю, где он - не встречал после приезда из Туркестана Паулуччи, Селивачев, Олохов умерли в 1919 году, Бутовский в психиатрической больнице, Потапов - Пом. Нач. ВТУ, добровольно в 1918 году поступил в Красную армию.

Совершенно не помню кому предназначались деньги, переданные мне Мекком, но, вероятно, на эти средства я должен организовать продуктовую передачу, не помню удалось мне это осуществить или нет. Из группы Батенина, Данилов А.Н. был деканом военного отд. Института Путей Сообщения, Апушкин - юрист военн. литератор, либерал в 1923 году был в Президиуме широкой аудитории ВНО ЛВО, пожалуй, умер, Байов жил в Гатчине на даче и во время Юденического наступления - остался на территории белых. Спекулянт Полевщиков Иван Илларионович жил в Москве, я его видел в 1923 году, потом был арестован за спекуляцию, где он в настоящее время - не знаю, жена, которую он бросил, живет в Москве на Георгиевском пер., адрес знает моя теща.

Зуев.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т. 14, С.335-337, дело Ленинградской контр революционной организации, машинопись, публикуется впервые)

ДОКУМЕНТ №9

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО, опер., уполн. Клейман Обв. Зуева Дмитрия Дмитриевича

Перечислить открытые к-р кадры в Преображенском резервного полку в период начала 1918 года я не могу так как личного состава полка в деталях не знал, но логически они быть должны и в частности, привлеченные Шульгиным делопроизводитель Крутов или Крутиков, зам. пред, полкового комитета, сенатский чиновник, шт. капитан Нелидов Николай. Где находится Крутов или Крутиков и сенатс. чиновник - не знаю, воз можно, что о них знает Лисов. Братья Нелидовы у белых и, вероятно, за границей. Подробно о Нелидовых может быть знает Григорий Александрович Неболсьин, бывший офицер Преображенского полка, проживает в Москве и работает в кино организатором, на Щекинском, 6. Как бывший участник армии Юденича из лиц, состоявших в головке хозяйства и Культкомиссии Гомаюнов умер, быв. капитан Пурилов Анатолий Павлович был, кажется, командиром бригады в р. Карелии и, по слухам, умер. Может быть подробности смерти знает Тихомиров, так как Пурилов жил в церковном доме на квартире тоже умершего прот. Петра Невдачина. Где находятся солдаты, Сорокин, Кашин, Меламед, Комаров - я не знаю. О двух последних может быть знает Гусев.

Момент зарождения блока 4-х полков, вообще группировок Питерского гарнизона - я не знаю, так как все время был на фронте с действующим полком и по приезде, в начале февраля 1918 года воспринял имеющееся уже объединение, как факт и процессом создания блока не интересовался. Могу указать на быв. адъютанта запасного батальона и резервного полка Вадима Федоровича Макшеева, как лицо, которое должно быть в курсе всех подробностей от февраля до октября. Он - Макшеев или в Ленинграде или в Москве, работает в Электротресте по нормировке. Послеоктябрьский период группировка полков гарнизона должен знать Лисов, как комиссар полка. Офицерский состав Преображенского полка (кадрового и резервного) в классовом отношении делился резко на две группы: кадр и офицеры "Керенского производства" из низших чинов. Внутреннего общения между этими двумя группами не было, но роль и значение Лисову в резервном полку была настолько значительна, что делать какую-либо политику в полку, без связи с ним было невозможно. Известно мне, что финансирование полка шло от французов, но через итальянцев, так как, по словам Шульгина, французы непосредственно вмешиваться в дело заговора не хотели. Таким образом через Филоненко Шульгин некоторую сумму, из которой мне известно точно о получении 100 тыс. рублей (керенскими билетами по 10 тысяч рублей), от кого персонально из итальянцев получил деньги Филоненко мне неизвестно. Знаю также, что Шульгин получил от разных банков, примерно, не менее 50-60 тыс. рублей, однако, от каких именно банков - не знаю и поручений финансового порядка от Шульгина никогда не имел. Нужно сказать, что львиная доля этих денег использована Шульгиным и Кудиновским со спекулятивными целями и для самообслуживания и в низы денег попала незначительная часть. Место нахождения конспиративного штаба или на 6-й или на 5-й Советской ул. второй дом от угла Советского проспекта, в старом доме, во втором этаже, вход с парадной, кажется, на площадке только одна дверь. Эта квартира офицерами-академиками составлена чрезвычайно скромно. Кроме офицеров и денщиков, по-видимому, в квартире никого не было. Кто из академиков входил в организацию, а также кто был связан в аппарате Смольного с организацией (машинистка) мне неизвестно. Связь с академиками и машинистками поддерживали эти два офицера, фамилии я их не знаю, при посещении конспиративного штаба все именовались по кличкам, в том числе и я.

Записка к Маннергейм была написана мною под диктовку Шульгина и им подписана, содержание ее - общего характера и рассчитана была на установление непосредственной связи. Обсуждался ли вопрос о посылке к Маннергейму на собрании головки, или это была личная инициатива Шульгина - мне неизвестно. Шульгин жил на Надеждинской или Знаменской, между Кирочной и Бассейной, по левой стороне, идя к Невскому, 3-х, 4-х этажный старый дом, 2-й этаж, к двери с площадки несколько ступенек. Эту комнату Шульгин, видимо, нанял при возвращении его с фронта, зимой 1918-17 гг. и, видимо, раньше с хозяевами знаком не был. Его жена - Софья Андреевна, с которой он разошелс примерно в 1913 году, впоследствии вышла замуж за Курдиновского, Курдиновский художник, авантюрист, знаком Шульгину уже давно. Курдиновскому с женой, по-видимому, еще раньше бегства Шульгина уехали на Украину к Скоропадскому, так как на эту тему были разговоры. Где Курдиновский в настоящее время - неизвестно. Сестра Шульгина Вера Викторовна, содержавшая конспиративную квартиру под ширмой кафе, была арестована и расстреляна с опубликованием в газете, за связь с белогвардейцами, за содержание явочной квартиры для шпионов и т.д. Это обстоятельство дало мне поводом полагать, что Шульгин вел работу гораздо шире, чем ставил меня в известность. Поляков, имени не знаю, отчество Петрович, полковник генерального штаба, в то время, примерно лет 35-40, склонный к полноте, шатен, волосы носил бобриком, английские усы подстриженные, одевался элегантно, небольшого роста. Можно предположить, что он выпуска из Академии 1909-12 гг. Абсолютный уверенности, что эта фамилия у него правильна, но незначительна уверенность, что да. Как шла работа в Преображенском резервном полку я знаю лишь то, что полк пополнялся своими людьми, но персонально фамилий не знаю и персонально в полк никого не направлял. Также персонально не знал об "инструкторских кадрах" полка. В этой части я получил информацию от Шульгина, как например, и о эпизоде со срывом митинга. О летчике Казанском знаю следующее. Он явился ко мне и заявил, что он от Шульгина и просит зачислить его в полк, так как наметил продолжать борьбу с большевиками, я его направил к Крутову с паролем - "гривенник". Совершенно не уверен, что это его настоящая фамилия и так же не знаю, попал ли он в полк, так как больше его не встречал. Судя по последнему поведению Семеновского полка (переход 1919 г. к Юденичу, под командой Владимира - Всеволода (Зайцева), в полку существовала хорошо сколоченная и умело маскировавшаяся группировка, вероятнее всего эс-эровская, так как полк был связан и поддерживал Керенского (полк. Поливанов). Никого из офицеров Семеновского полка на заседаниях верхушки блока не было, а представительствовали комитетчики (фамилии не знаю), приятели Филоненко (эс-эры). Личного знакомства с офицерами Семеновского полка в то время не имели. Вообще из офицеров довоенного времени Семеновского полка был близок со следующими: Пенхержевский сын быв. офицера Преображенского полка, Алексей Алексеевич Якимович, товарищ по корпусу, оба убиты. Попов - бывший офицер 1-й роты, Где Попов - не знаю, во время войны командовал батальоном барон Унгерштемберг, ушел адъютантом в В.К. Борису Владимировичу. Арсений Зайцев и Соллогуб (все адъютанты Семеновского полка). Соллогуб в польской армии, женат на кн. Долгоруковой, был снять с должности полкового адъютанта на спиритических сеансах. Из его окружения могу назвать Назимовых Якова Ивановича и Ивана Ивановича, где они - не знаю. О существовании какой-то к-р работы в Семеновском полку знал лишь проходящих эту работу персонально не знал. Волынский полк представляли Кирпичников и Астахов, где находятся - не знаю. В Волынском полку шла борьба за власть между большевиками и Кирпичниковым, большевики победили, и Кирпичников вылетел. По Финляндскому полку, броне дивизиону и морякам, сказать ничего не могу, так как о работе среди таковых не знал. Принимавшие участие в пьянке, ныне умершие Томановским, Туриловым и мною Зоя Федоровна Фринберг, проживала на Фонарном пер., с отцом, фамилия эта значится в книге "Весь Петроград". Вопрос о недопуске отъезда правительства в Москву стоял на заседании "верхушки". Присутствовали, насколько я припоминаю, несомненно Филоненко, Шульгин, я, очевидно, Курдиновский и, вероятно, еще кто-нибудь. Мыслилось использование момента дезорганизации, вызванного отъездом правительства, напасть на таковое с последующим захватом власти в городе. Практическое осуществление этой задачи предполагалось возложить на близ расположенные части, моряков (миноносцы стояли на Неве, в районе на Невской заставе, где была опора на эсеров, организацию Обуховского и Семянниковского заводов), Волынцев и Преображенцев с Кирочной. Параллельно разбирался вопрос о выгоде беспрепятственного выезда правительства, что облегчило бы дальнейший захват власти в городе, так как, естественно, отъезд правительства выводил из Ленинграда часть основных сил большевиков. Было принято второе решение, хот военно-тактически совершенно неправильно, но прикрывавшее реальную неосуществимость выступления, сохраняя видимость крепости и действенности организации. Больше этот вопрос на заседаниях не поднимался, и правительство выехало в Москву. Из лиц, работавших в Ликвид. Комиссии резервного полка - Белоковаленко, видимо, убит в белой армии, Пушкарев уехал на родину, Горбачев - тоже, Сниткин где-то в Ленинграде работает в кооперации, точно где - не знаю, недавно его чистили и был исключен по 8-й категории. В момент захвата прод. склада на Кирочной, я был вызван с целью возглавить сопротивление красногвардейцев, но на месте я отдал распоряжение о полном подчинении. Это действие потом было одобрено Шульгиным и Филоненко при моем докладе им, так как мы считали, что отдельные выступления поведут к ослаблению наших сил и реальных результатов достичь нельзя. Это также было одобрено при моем докладе информационном, Кривошеину в Москве. Посещение Кривошеина попутно с моей поездкой в Москву по военным делам было организовано Ратьковым-Ражновым Александром, по-видимому, Николаевичем, крупным промышленником, дельцом и управляющим делами одной из крупных промышленных фирм, крайне правых убеждений и сторонник активной борьбы с большевиками. В начале 1918 года два его сына (офицеры Преображенского полка военного времени) Владимир и Николай уже на юге у белых. Я был очень дружен с Владимиром (он был у меня в 1 и 4 роте) и через него познакомился с отцом и матерью - Философой. Кривошеин - бывший министр царского правительства был близок и едва не родственнице Ратькову-Ражнову по жене и Рывков считал, что будет ведено его информировать о питерских делах. Информировал ли Шульгин Ратькова о своей деятельности и получил ли через него деньги я не знаю, но возможно, что да, но, несомненно, Р.-Р. знал, что Шульгин и я "чем-то заняты". Кривошеин в это время скрывался в Москве, в одном из домов, принадлежащих Мартовым. Точные указания о его местонахождении дал P.P. При свидании я Кривошеина информировал о ходе Шульгинских дел и о разоружении Преображенского полка, как о важном событии, меняющим тактику борьбы. По моим впечатлениям Кривошеин не являлс непосредственным руководителем какой-то организации в Москве, но был на отлете на юг. Взаимная ценность моего визита к Кривошеину заключалась в том, чтобы получить оценку нашей работы в Ленинграде, как от крупного политического деятеля, а для него получить информацию о состоянии Ленинграда. По существу Кривошеин одобрил нашу деятельность в выдвигаемый лозунг о сохранении кадров. О моей поездке в Москву и посещении Кривошеина Шульгин знал, а Филоненко вряд ли. Ратьков-Ражнов на Каменоостровском пр. против лицея № 26/28 и, вероятно, теперь за границей. Оба сына убиты у белых. Штат полка начал разрабатываться, раньше появления лозунга о сбережении кадров, но выношенный процент начсостава у него был введен для придания штабу большей боевой и политической устойчивости, так как опыт 1917 года показал, что части с большим %% насыщенности начсостава (конница, арт.) более устойчивы, чем пехота. При рассмотрении этого штата, Шульгиным была высказана мысль о ценности увеличения %% начсостава уже в целях внедрения своего комсостава в большевистские формирования с целью захвата их изнутри. Наша делегация - Свечин, Рыльский, и я, по существу являлась делегацией спецов Питерского гарнизона с консультативными функциями по вопросу о практике и единстве действий комплектов Красной Армии Свечин и Рыльский очевидно представляли генштабистские круги и надо полагать были выдвинуты Геруа, представлял гвардейскую пехоту и допускаю, что выдвинут был или непосредственно Геруа, который менязнал (быв. к-р Измайловского полка) или Шульгин через того же Геруа, который мог пытаться использовать меня в целях организации. Никаких иноструктурных заданий перед поездкой не было, также не было предварительных разговоров о линии поведения. Знаю на верное, что Рыльский и Свечин не входили в к-р организацию Шульгина, так как в таком случае они должны были по существу ее возглавлять. Вопросы ставили на разрешение в Москве изложены в предыдущем протоколе. О временах в Москве в эту же поездку !) Сборомирский Михаил Николаевич. бывш. прапорщик запаса Преображенского полка, украинский помещик. Его брат Юрий тоже прапорщик Преображенского полка, был слух, что кто-то из них был в Питере, по-видимому, Юрий. Висковский - бывший капитан Преображенского полка, живет Надеждинская, 6, не виделся с ним года два, служил в Красной Армии.

При посещении Мекка Ник. Кирилловича, я, естественно, ему рас сказал о нашей деятельности в Ленинграде. Кстати, Мекка хорошо знал Шульгина по автоклубу. Я ему дал краткую информацию действительного положения вещей, он же заявил, что и у них ведется соответствующая работа и имел определенное убеждение, что с большевиками скоро покончим. Лиц, работавших в Москве в организации он не называл, а я не спрашивал. В последующие мои приезды в Москву я заходил к Мекку раза два-три, но ничего конкретного из разговора с ним о работе в Москве в организации я не почерпнул. После отъезда в Туркестан я Мекка не видел и полагал, что его вообще нет либо в живых, либо в СССР. В связи с формированием 2-й Петроградской дивизии у верхушки были разговоры о возможности практического осуществления лозунга и сохранения кадров (Буковский, военрук 2 д.б.) кр. Егерского полка. Мне совершенно неизвестно знал ли он о существовании нашей организации, но эта дивизия могла явиться удобным местом для сосредоточени офицерства. Где Буковский - мне неизвестно, но, кажется, умер.

М.А. Баторский ранней весной (февраль-май) 1918 г. видимо еще в Петрограде не был, так как, несомненно, я бы знал о его наличии, либо, либо по домашним сведениям, либо по встречаемым товарищам по Пажескому корпусу. О том, чтобы он состоял в германофильской ориентировке гвардейской кавалерии, я, ни тогда, ни потом не слыхал и не знал Баторскнй от гвардейской конницы к тому времени оторвало так как был переведен в Генеральный Штаб и был подполковником где-то кажется в одном из арм. корпусов. Вообще с Баторским я в период работы с Шульгиным не встречался), я столкнулся уже позже, работая по Глав. Архиву.

В представителем финном (быв. ген. губернатор ЭНКАЛА) разговор мой был непродолжительный. Видимо, давая ответ, на кем-то заданные вопросы о "цене" вооруженной интервенции белофиннов в Петроград, он мне излагал и обосновывал эти условия. Я, по поручению Шульгина, должен был получить условия, по ним подискуссировать, "если условия будут неподходящими" и сообщить финскому представителю, что я его предложения усвоил и их доложу.

Условия мною изложены в предыдущем протоколе, это программа "Великой Финляндии", причем, реальной помощи финны фактически не обещали. Было ясно, что "их люди" всю свою энергию вложат в борьбу с эвакуировавшимися в Петроград кадрами финской красной гвардии, советским правительством и К.П. Финляндии.

Разговор наш был непродолжительным, официален, сухо вежлив. Представитель - типичная фигура финского шведа, с военной выправкой корректный, молчаливый, я ему высказал сомнение о целесообразности "запроса", с которым все равно в будущем никто считаться не станет, что по служит поводом у последующим конфликтам, он, не входя в осуждение, заявил, что он уполномочен мне передать то именно, что он передал.

Общее собрание офицеров Преображенского полка в д. Оболенского включало только офицеров кастовых, т.е. произведенных в полк с предварительного согласия "общества офицеров" полка. На нем не участвовали (не были приглашены) офицеры "керенского производства", т.е., из солдат. Основных группировок две: действующего полка и резервного полка (бывшего запасного батальона). По политической физиономии от крайних правых до кадетско-октябрьских настроений. Последние преимущественно из офицеров военного времени, более связанные с буржуазными кругами и не замкнутые в наследственно-военной квоте.

Руководил "старший полковник" (роль вроде пом. командира полка по строевой части, плюс официальное возглавление офицерского самоуправления) Ознобишин Владимир Николаевич (проходил по процессу Преображенцев в 1925 г. и выслан в Вологодскую губернию).

Основной вопрос - что делать.

1. Ехать на юг к Кутепову и драться в рядах Добровольческой армии. За это выступало несколько молодых, действительно ушедших к Кутепову, - Ермолов, Зубов и еще кто-то.

Их не опровергали, но и не поддерживали. Перспектива была не из приятных. Особенно тем, кто уже "обжился" в Питере.

2. Работать по восстанию в Петрограде. Идея Шульгина, поддерживаемая мною. Хотя с мотивировкой, что если сидеть, ничего не делая, то не избежать репрессий со стороны большевиков, кое-кто и соглашался, но идея не только не была поддержана, но против нее многие выступали.

Мотивы; от резервных полков и вообще солдатских масс Питерского гарнизона толку не было и не будет, против большевиков они не пойдут, да и вообще никуда не пойдут. Это мотивировка бывших в запасном б-не "негоже", "неуместно" Преображенским офицерам иметь дело с "цареубийцами" С-Р и т.п. слоями. К чему это приводит достаточно хорошо видели по запасному батальону. Это мотивировка головки - Ознобишин и многих из действующего полка.

3. Выжидать не распыляясь. Предложение Ознобишина, несомненно имевшего общение с старшим генералитетом гвардии, а следовательно Гольдгойером.

Это предложение в наибольшей степени соответствовало желанию большинства, так как облекало в общественную форму его обывательское внутреннее решение,

Предложений - идти на службу к большевикам - не было. Декрет о формировании Красной Армии еще известен не был и острый вскоре вопрос, как быть, если буду призван в Красную Армию - не ставился.

Шульгин мог вынести и вынес заключение, что поддержки от бывшего общества офицеров не найдет и что от единства и активности этого общества офицеров, уже ничего не осталось.

В чем конкретно заключалась борьба "ориентации". Антантовский - Геруа и германофильской Гольдгойер-Долгоруков, по сути оба антисоветские, хотя к отдаленной цели свержения советской власти шли разными путями.

Антантовцы имели директивы и вели агитацию среди офицерства "все на восток". Кто успел, тот прямо у Колчака, кто опоздал, тот в части Красной Армии восточного фронта. Эта деталь насыщена кадрами плана союзных Посольств и Савинковских воинских мятежей.

Из офицеров Преображенского полка мне известны, что у Колчака были и погибли - Хвощинский, два брата Литовченко и Мекк.

Германофилы имели директивы и вели агитацию среди офицерства, "Оставайся на месте, береги кадры". Это, очевидно, деталь плана оккупации Петрограда германскими войсками или фино-германскими. В будущем это источник и опора для армии Родзянко-Юденича. Обе группировки, вед борьбу друг с другом (агитационную), относились благожелательно-нейтрально к добровольческой агитации и вербовке, хотя ее и не поддерживали.

В частности, оба собрания офицеров (Преображенского полка и "делегатское") гв. частей, как изложено в основном протоколе и в дополни тельном показании выше, прошли под определенно германофильским руководством и с тенденциями "оставаться на местах".

Расслоение этой группы "ждать" началось резко несколько позже, когда к офицерской массе подошла приемная комиссия Красной Армии и "отсиживаться" стало нельзя, эпизод борьбы верхушек антантовской и германофильской группировок с арестом Гольдгойера и Долгорукова, передал почти текстуально в версии мне сообщенной Шульгиным.

Михельс - офицер Измайловского полка родственник Бутовского. Квартиру занимал в нижнем этаже дома на углу Стремянной и Владимирского. Он был вербовочно-пересыльным пунктом добровольческой армии по отправке офицерского пополнения из Петрограда. Будучи у него по поручению Шульгина (была еще зима, т.е. отлично помню, что приехал на извозчике на санях), но уже после краха блока 4-х, я уточнял условия от правки, нужны ли пополнения, кто именно, какие материальные условия (есть ли подъемные), как добиться (есть ли документы, билеты и т.п.). Ответы были переданы Шульгину. Лично никого через Михельса на юг не отправлял и поручений таких не получал. Весьма вероятно, что Шульгин это делал не через меня или вообще хотел только это знать.

Насколько помню, квартира эта была закрыта в начале лета 1918 года. По-видимому, это сведения из какого-либо разговора с Бутовским.

Эмиссары Добр, армии бывш. офицеры Преображенского полка Ермолов Дмитрий, Зубов Георгий (Егорка) Алекс, бар. Менгден Александр Александрович, были в Петрограде по разу за период весны 1918 г. зима 1918-19г.

Цель их приезда: свидание с родными, выполнение поручений командования к местным резидентам: попутная агитация за пополнение добр. армии и разведка. Они заходили ко мне уже не как к "организации" ибо, несомненно, о ее конце Кутепов знал от Шульгина, а персонально, - узнать, как хранятся полковые ценности (Ярославские), что нового в полковых кругах. За одно оценку положения, принять к передаче личные приветы. Насколько успешно шла вербовка пополнения - не знаю, но полагаю, что вряд ли, так как особенно зимой 1918-19 гг. более молодые офицерские кадры уже были охвачены мобилизациями Красной Армии, а старшие возраста были для этой цели и непригодны, и не хотели идти. Разговоры их были весьма бодрые, они преимущественно описывали особенности тактики гражданской войны, где не то, что в окопах и проволоке есть где развернуться личной инициативе и храбрости, высказывали уверенность в тактических успехах и несколько (особенно, как более образованный и развитый Ермолов) пугались пространств и слабость своих кадров по отношению этих пространств. Все определенно не только иронизировали, но и несколько угрожали будущим, в адрес "окопавшихся" и "выжидающих". Насколько припоминаю, не очень то хвалили союзников и их помощь.

Зуев.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т. 14, С.338-344, дело Ленинградской контр революционной организации, машинопись, публикуется впервые)

ДОКУМЕНТ №10

гор. Ленинград,

25 января 1931 года
 

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО Опер, уполномоч. ОС-2 — Клейман, Обв. Казакевича Евгения Михайловича

(Дополнительные показания)

О знамени Преображенского полка я знаю следующее: при расформировании полка Зуев Дм. Дм. привез знамя полка в Ленинград. Примерно, в первой половине 1918 года Зуев, при нашей встрече с ним, передал мне скобу от знамени и заявил, что остатки знамени он зарыл у себя в сарае. Что от знамени получил Кутепов - я не знаю, но, вероятно, кое-что получил, так как при расформировании полка, по словам Зуева, офицеры отрезали кусочки знамени и уносили с собою, как память о полку. Куда делось древко от знамени - я не знаю. Что же касается скобы, переданной мне Зуевым, то таковую, примерно в 1922 году выбросил в Фонтанку. Вызвано это было серией обысков, и я из-за нее не хотел наживать неприятностей. О том, что я выбросил скобу - я никому совершенно не говорил.

Поправляюсь, скобу в Фонтанку не выбрасывал и уж по возвращении из ссылки я спросил о скобе жену. Она мне ответила, что выбросила. Куда она выбросила - я не знаю, да и не спрашивал.

Казакевич.

Допросил - Клейман.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т.14, С.360, дело Ленинградской контрреволюционной организации, машинопись, публикуется впервые)

ЛЕЙБ-ГВАРДИИ СЕМЕНОВСКИЙ ПОЛК

ДОКУМЕНТ №11

гор. Ленинград,

24/Х1-1930года

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО - Гончаровым.

Я, нижеподписавшийся, допрошенный в качестве....... показываю:

1. Фамилия - Сиверс

2. Имя, отчество-Яков Яковлевич

3. Возраст - 61 год.

Показания по существу дела:

В 1905 году был ротным командиром Семеновского полка. Во время восстания московских рабочих в 1905 году, Л. Гв. Семеновский полк послан был в гор. Москву, для подавлени Революции 1905 года.

Сознаюсь, что рота, которой командовал я и еще несколько рот 3-го батальона, принимали активное участие в расстреле рабочих. Что касается связи с бывшими сослуживцами Семеновского полка, то наиболее близкую связь имел с Шильдером, если не ошибаюсь, зовут Владимиром и Прониным Борисом Семеновичем. Тот и другой - коренные офицеры Семеновского полка. В настоящее время в живых их нет. Связь с указанными офицерами выражалась в том, что собирались по 3-4 человека из б. семеновцев и вели разговоры, относящиеся к службе в Семеновском полку, касались продажи вещей, для того, чтобы на вырученные деньги могли существовать, обсуждали текущий момент и вместе с этим разговаривали о семейной жизни. Собирались мы в месяц раза два-три.

Встреча с Шильдером и Прониным длилась до 1925 года, т.е. до момента их смерти.

Добавляю, что в 1923 году, а может быть и в последующие годы бывшие семеновцы - Шильдер, Пронин, Рихтер (и кто еще был - не знаю) устраивали вечера, относящиеся к воспоминаниям и чествованию Семеновского полка. Я на всех устраиваемых ими таких вечерах - не был, да против посещения таких вечеров категорически возражала моя жена.

После смерти Шильдера и Пронина изредка стал встречаться с офицерами Семеновского полка:

1. Дренякиным Леонидом Васильевичем, у которого был последний раз в октябре месяце с.г.

2. Комаровым Дмитрием Виссарионовичем.

3. Добрышиным, у которого были с Калининым.

4. Баланин Дмитрий Васильевич, проживает Песочная ул. дома № не знаю.

Добрышин Александр Федорович - бывший генерал, проживает в 1-й пехотной школе, по ул. 3-го Июля, д. № 26/8 кв. 9.

В годы 1929-30 ежедневно встречался с Баланиным быв. коренной офицер Кирасирского полка. У Баланина бывал на квартире. Во время моего прихода к нему, у него сидел незнакомый мне мужчина. Мое посещение Баланина относится к сентябрю 1930 года. Местожительство Баланина - Воскресенский пр. между Фурштадской (П. Лаврова) и Сергиевской д. номера не помню.

Больше из "семеновцев" ни с кем не встречался, если не считать одного раза, когда зашел на службу к Поливанову, у которого пробыл не больше 10 минут. По приходе к нему на службу, он мне сообщил курсы по бухгалтерии, где он и сам занимался. Вместе с этим, он выразил не очень хорошее мнение о них, так как, якобы, есть курсы гораздо лучше. Последний раз Поливанова видел в 1927 году или 28 - точно не помню.

Протокол прочитан, записан с моих слов правильно.

Я. Сиверс.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т. 14, С.294-295, дело Ленинградской контр революционной организации, машинопись, публикуется впервые)

ДОКУМЕНТ №12

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО — Дмитриевым. По делу № 4540 Гр. Поливанова Алексея Матвеевича.

Показания по существу дела:

В Семеновский полк попал в 1914 году в период мобилизации. В период 1904-1907 гг. я был 86 Вильманстрадском полку. Служил там по призыву - вольноопределяющимся. Проделал с этим полком японскую кампанию. Демобилизован с него я был в 1907 г. в гор. Старой Руссе, в чине поручика. С 1907 по 1914 гг. я служил на гражданской службе - счетоводом в частных инженерских конторах. За границей в белой эмиграции имею одного брата Сергея Матвеевича Поливанова, б. морского офицера, капитана 2 ранга. Обстоятельства попадания его к белым таковы: он жил в Архангельске и по приходе туда войск Миллера ушел с ними. С белогвардейским генералом Евг. Карловичем Миллером я лично знаком не был, я это отрицаю, никогда его не видел. Знали ли его кто-либо из остальных братьев - мне не известно. Думаю, что с ним знаком Сергей, оставшийся у белых. Волошинов Георгий Федорович мне неизвестен. Нелегальной связи с Сергеем я не имел, это я отрицаю. Местонахождение за границей Сергея мне не известно. В 1923 году, еще до смерти матери, им из Бельгии, гор. Брюсселя, были присланы ей деньги в сов. знаках 1.000.000 рублей. О связях Сергея с кем-либо из родных здесь - мне ничего не известно. Б. военному министру Поливанову я прихожусь не родным племянником, а троюродным или четвероюродным. Лично с ним знаком не был, у него не бывал. Являюсь лишь родным племянником революционеру Кропоткину. Второй брат Николай - бывший кавалерист-гусар в чине штабс-ротмистра. Живет сейчас в Вологде, куда выслан. В Ленинграде есть еще брат Михаил - инженер, на военной службе он не служил. Он путеец. Сейчас больной, нервно-расстроенный, живет на пенсии на Пушкинской улице дом № 11 кв. 30. Служил в Управлении С.З. ж.д. после революции. Помешался он в 1924 году. Служил на Мурманской ж.д. Связи и знакомства его среди путейского инженерства высшей классификации - мне неизвестны.

В Ленинграде имею сестру Поливанову Елизавету Матвеевну, ста рая дева, работает аккомпаниаторшей от Сорабиса, живет на Поварском д. 6, кв. 8. Вторая - Варвара Пушкарева - вдова, в прошлом была замужем за Виктором Яковлевичем Пушкаревым. Они разошлись. Пушкарев умер до революции. Родню по линии Пушкаревых - я не знаю. Кто из Пушкаревых за границей мне не известно. Из бывш, офицеров гв. кавалерии знаком с Турчаниновым Николаем Васильевичем, бывш. полковником Л. Гв. конного полка, он был в отставке до войны, так как у него "не все в порядке". Наши матери были полруги. Ни я, ни они у нас в доме не были. Из знакомых брата Сергея, здесь, в Ленинграде, есть некий Кочурин Лев Осипович, с коим я познакомился в 1917 году, в конце, в гор. Архангельске, в доме брата Сергея. Раз в 1923-25 гг. встретил его в Ленинграде, когда пришел, желая поступить в одну из артелей, названия не помню, где встретил его. Помещалось это на Владимирском пр. Прошлое и деятельность Кочурина мне не известны. После этого, я его не видал. Знает его и жена. Факт того, что мо жена собиралась в период нахождения в Котласе перебежать фронт к белым, категорически отрицаю. Я занимал тогда пост помощника командира порта Сев. Двинской речной флотилии. Прослужил я там до самой ликвидации фронта. Больше за границей родственников я не имею.

Вопрос: Вы письменные или устные сообщени из-за границы имели? Через кого и при каких обстоятельствах.

Ответ: Нет, не имел и фамилию Волошинов слышу в первый раз.

Поливанов.

Признаю, что мною даны неправильные показания, и хочу исправить. В Семеновский полк я в действительности вышел в 1899 году, при окончании Павловского Военного Училища и служил там непрерывно до 1917 года. Имел командировку в Вильманстрадтский полк, для обучения новобранцев, для отправки на Дальний Восток. Сам я в японской кампании не участвовал, а лишь отвозил их туда. В Семеновском полку был с 1903 года младшим офицером учебной команды полка. Числился же по 10-й роте. Ротным командиром был Я.Я. Сиверс. После был в 6-й роте у Лестрема, после в 10-й роте, которой командовал я сам. Начальником Учебной Команды был с 1907 года по 1908 гг. С 1903 по 1908 гг. я все время служил в учкоманде п-ка, числясь в указанных ротах. Солгал я потому, что желал скрыть свою службу в этом полку, по причинам его плохой репутации, считая после революции себ честно служившим ей. В период экспедиции Семеновского полка в Москву, принимал в ней участие в составе 10 роты, командиром которой был Сиверс. Я командовал полуротой. Рота входила в состав батальона, коим командовал полк. Риман. Задача батальона состояла - ликвидация революционного движения на Московско-Казанской ж.д. Рота занимала станцию Голутвино, где ею были произведены расстрелы. Я принимал участие, как и остальные офицеры, в обысках и расстрелах по приказанию полковника Римана, который приказал офицерам при обнаружении оружия пристреливать рабочих на месте. Полуротой, под моей командой, было расстреляно человек 15. В числе их помню - Начальника станции Голутвино и его помощника, остальные были, очевидно, рабочие. Приведены они были со станции Риманом и Сиверсом. Конвоировала их моя полурота за ж.д. пути, где они были расстреляны. Команда была подана солдатам мною, что-то вроде "кончай" или "начинай". Когда до этого я колебался, говоря Риману, что "я не смогу", но тот сказал мне, что "Я вас самого расстреляю", после чего все выполнял. Лично я никого не пристрелил из револьвера, как делал это Риман. Это я отрицаю. Шрамченко тоже участвовал в экспедиции, он был, насколько помню, в 4-м батальоне, 16-й роте под командой Витковского. Он оставался в гор. Москве, роль и участие его в Пресненских операциях неизвестны. Командовал непосредственно всем Риман. Кем был расстрелян революционер - машинист Ухтомский я сейчас не помню, я при этом не был. Со слов, в вагоне от офицера, кажется адъютанта Паригорста, я слышал, что Ухтомский перед смертью обратился с речью к солдатам и отдал им имевшееся при нем деньги и умер, как герой. Кого и как пристрелил Сиверс - я не видел. Из офицеров бывш. со мною в Голутвино - были Паригорст, имени и отчества не помню, Макаров - кажется, ушедший до войны еще в запас, Фохт Николай, отчества не помню, Он убит в германскую войну, остальных я не помню, но должно быть вместе с Риманом 18 офицеров. Сиверс должен помнить их лучше меня. Вспоминаю еще Назимова Павла Ивановича, он командовал 11-й ротой. Он сейчас за границей. Кем в Коломне из офицеров производились рас стрелы мне не известно, кое участие там выражалось лишь в производстве обысков. Риманом в Голутвино при мне лично был застрелен какой-то рабочий, захваченный цепью солдат нашей роты при наступлении на Голутвино, он вышел навстречу с белым флагом, а Риман подскочил к нему и застрелил его. Офицер полка Брок Петр принимал участие в боях против рабочих на Пресне. Он командовал 7 ротой в составе 2-го батальона. Подробности его действий и его роты там - мне неизвестны.

Записано с моих слов верно, мне прочтено, в чем и расписываюсь,

Поливанов.

Допросил - Дмитриев.

(ГАСБУ, фп., а.67093, т.14, С.296-297, дело Ленинградской контрреволюционной организации, машинопись, публикуется впервые)

ДОКУМЕНТ №13

Дополнительные показания гр. Шрамченко Владимира Владимировича от 27/X1— 1930 г.

К ранее данным показаниям - добавляю: будучи офицером Семеновского полка, до Московской экспедиции 1905 г. находился в 12-й роте. Во время Московской экспедиции я был переведен в 16 роту, командиром которой был капитан Витковский. Из 12 роты переведен 16-ю, я предполагаю за то, что не активно участвовал в работе экспедиции. По приезде на станцию Перово, несколько солдат, под личной командой Римана, штыками закололи пом. нач. станции. Как фамилия жертвы - мне не известно. Во время взятия в штыки Начальника станции, присутствовал. Рядом с указанной сценой ротный фельдшер (12 роты) перевязывал 9-тилетнего ребенка, раненого солдатами экспедиции. При перевязке ребенка с моей стороны была оказана помощь фельдшеру. Со слов офицеров полка слышал, что на ст. Голутвино был расстрелян машинист Ухтомский и еще 30 человек. В расстреле Ухтомского, если не ошибаюсь, участвовали солдаты и офицеры 9 роты, под командой капитана Швецова. Как зовут Швецова - не помню. Из разговоров офицеров мне было известно, что особыми зверствами отличался Аглаимов - адъютант одного из батальонов. Аглаимова зовут Сергей Петрович. Зверство его выражалось в том, что собственноручно из нагана расстреливал взятых в плен, за что получил высший орден Владимира 4-й степени. Наряду с Аглаимовым такими же зверствами отличались братья Тимроты. Из разговоров с Поливановым или Сиверсом в ДПЗ узнал, что они находятся за границей. Не меньше других участвовал в расстреле рабочих Швецов и Сиверс; что касается моих действий, то должен сказать следующее:

По приезде на ст. Перово, 12 рота оставлена для охраны станции. На станции пробыли 5-6 дней. В обязанности роты входило: посылка пат рулей по ж.д. пути к поселку. Во врем нахождения в 12 роте, командиром которой был Зыков, я его помощником (младш. офицером) участвовали в обыске рабочей квартиры. Руководителем обыска был Зыков, а я его помощником. Перед тем, как идти на обыск, нас с Зыковым инструктировал один из работников полиции, как его фамилия - мне не известно, так как он мне не был знаком, видел его впервые. Обыск был в поселке Перово. При приезде в Москву, начальством полка было отдано распоряжение 3-му батальону - обыскать помещение фабрики, где скрывался член революционной организации. При оцеплении фабрики, для задержания указанной личности, участвовал и я со своей полуротой. При переводе в 16 роту, на мне лежала обязанность охранять обоз и знамя полка. Что касается 9-го января в Ленинграде, то хорошо помню, что рота, под командованием Сиверса, стояла на Полицейском мосту и стреляла в рабочих. В годы 1918-19 служил в Податной Инспекции гор. Ленинграда в качестве податного инструктора. Одним словом, все годы гражданской войны я работал под. инструктором.

Вопрос: Что вы слыхали о Кирилле Владимировиче?

Ответ: Мне известно, что он находится за границей, что касается брата Бориса Владимировича, то он носил нашу форму (т.е. Семеновского полка). Служить он в полку не служил. Мне известно о нем одно, что он находится за границей. Нахождение его за границей известно из газет. Категорически заявляю, что никакой связи с за границей не имею, если не считать одного письма, которое получил от сестры Ларисы Владимировны Барановской из Белграда. Письмо получил, примерно, в 1927 году. Ответа ей не написал. Связь с "семеновцами" категорически отрицаю. Протокол прочитан, записано все с моих слов правильно.

Шрамченко.

Допросил - Гончаров.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т. 14, С.298-299, дело Ленинградской контрреволюционной организации, машинопись, публикуется впервые)

ДОКУМЕНТ №14

гор. Ленинград, 18/XII-I930 года

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО - Гончаровым.

Я, нижеподписавшийся, допрошенный в качестве... показываю:

1. Фамилия Кудрявцев
2. Имя, отчество Ефим Иосифович
3. Возраст 1890 года рождения
4. Происхождение из крестьян Псковской губернии, Островского уезда.
5. Местожительство Ленинград, пр. Кр. Командиров, д. 16/30 кв. 29.
6. Род занятий мастер фабрики  "Пролетарский труд".
7. Семейное положение женат
8. Имущественное положение нет
9. партийность беспартийный
11. Политические убеждения сочувствую Соввласти
12. Образование общее - низшее.
13. Чем занимался до революции с 1911 года служил на военной службе в Семеновском полку, в чине от рядового до прапорщика.
14. Сведения о прежн. судимости в 1919 году содержался в ДПЗ за органами ГПУ, как вернувшийся из белой армии.

Показания по существу дела:

С 1911 до 1919 гг. служил в Лейб-гвардии Семеновском полку. За время службы в царской армии, за боевое отличие на фронте получил 4 Георгиевских креста, начиная от первой степени. В 1917 году из действующего Семеновского полка вернулся с фронта в резервный Семеновский полк. В резервном полку не занимал никакой командной должности, но Комитетом полка выдвинут в прапорщики. В 1918 году Семеновский полк был пере именован в полк по охране гор. Ленинграда. По существу с полком не про изошло никакой перемены, если не считать приданного нового названия. По заключении мира с немцами, в полк влились солдаты демобилизованных гвардейских полков, местность которых оккупирована немцами.

В 1919 году полк по охране Ленинграда переименован в 3 стрелковый полк, где я командовал 7-й ротой. В мае месяце 1919 года полк был направлен на фронт против Юденича. По приходе полка в гор. Гатчино, 8-й батальон, в котором находился и я, как командир роты, был выставлен в сторожевое охранение. Моя рота занимала деревню Грязное, где помещался и штаб батальона. Батальоном командовал капитан Эртман Казимир Львович, а Военком был Калинин - коммунист. Отношение крестьян в дер. Грязное, в своем большинстве относилось враждебно к Красной армии. Командованием батальона было условлено "при наступлении белых звонить в колокол". По расстановке караулов я поместился у одного зажиточного крестьянина. На другой день, утром, услышал звон колокола и побежал на условленное место сбора роты. По пути к месту видал красноармейцев моей роты, выбегающих из хат и тут же, но за деревней, слышал крики "ура". Не добегая до места сбора роты, увидел белых солдат. Вместе с этим видел, как комиссар батальона, Калинин, старался выхватить револьвер из кобуры. Револьвер Калинину достать из кобуры не дал командир батальона Эртман, который схватил Калинина за руку. Подоспевшими белыми солдатами комиссар был обезоружен. Во врем обезоруживания, у Калинина была разорвана солдатами гимнастерка. После разоружения Калинина он отведен в штаб полка, помещающегося в дер. Выра. Вскоре пришел помощник Талабского командира полка Алексеев, которому Эртман представился и представил меня, как ротного командира. Представление Алексееву происходило после заданного вопроса Алексеевым: "Кто здесь старший". Мне было отдано Алексеевым распоряжение - собрать роту, сложить винтовки, снаряжение и отвести роту в кухню, что мной и сделано. У кухни вся рота, прождав два часа, была выведена на окраину деревни по направлению к Штабу полка. По пути мне приказано взять винтовки и снаряжение. За деревней стояли около часу. Когда стояли за деревней, слышали редкие выстрелы за деревней в Штабе полка. Перед раздачей винтовок команда батальона, Эртман спросил у меня "кто в роте есть из коммунистов?". С моей стороны было отвечено, что "коммунистов в роте нет". Несмотря на мой ответ об отсутствии коммунистов в роте, при стоянке за деревней, из роты был взят один сочувствующий, фамилии его не помню, по имени звали "Сережкой". Какая постигла участь Сережку - мне не известно.

По приходе всего батальона к штабу полка, командиром Талабского полка, Перемыкиным, все роты были опрошены на предмет выявления ненадежных, но ненадежных никого не оказалось.

После обеда и отдыха, полк направлен в наступление против красных, по направлению в Гатчино.

Во время наступлени полка на красных, я командовал 7 ротой. Наступление полка на красных происходило совместно с частями белых (Талабским полком). К вечеру, дойдя до о. Никольское, на пути красные части не были встречены, вследствие чего движение белых приостановлено. Той же ночью нашими частями была замечена разведка красных, которая обстреляна нами. Под утро наш полк отведен в тыл. Утром следующего дня стали продвигаться на ст. Кикерино, по пути к Кикерину подверглись об стрелу бронепоезда, красных частей. На отдых, на ст. Кикерино приехал Родзянко, который ознакомлялся с полком и комсоставом.

При ознакомлении с полком Родзянко, обратившись к полку с сообщением "я оставляю Вам название Вашего полка Семеновским". После сообщения о названии - спросил: "довольны?"

На заданный вопрос получил ответ: "довольны".

По изданному приказу по полку, в полк назначены кадровые офицеры из полков бывш. армии на командование ротами. Офицеры посланы вместо прапорщиков, происходящих из крестьян.

В связи с приходом офицеров я был назначен взводным командиром. После отдыха на ст. Кикерино, полк снова брошен на фронт против красных. На фронте, вместе с полком, находилс около 1 1/2 месяцев. За указанное время больших боев не было, так как под напором красных мы отступали.

Во время отступлени я заболел дизентерией и отправлен в Ямбург. По эвакуации лазаретов из Ямбурга, меня отправили в гор. Нарву. После медицинской комиссии при наличии двухсторонней паховой грыжи, я был призван годным на хозяйственную должность, вследствие чего направлен в запасный батальон дивизии. В дивизии находился до расформирования белой армии. После расформирования белой армии, полковником Зайцевым производилась вербовка в армию Деникина, на юг, в Польшу и в колониальные войска Англии и Аргентину. Со стороны Зайцева подобное обращение ехать в одну из белых армий было и ко мне.

Из приехавших, по вербовке Зайцевым, я знаю одного прапорщика Медведева.

Условия при вербовке сообщалось следующее:

За службу в армии Деникина и Польши ничего не было обещано, кроме занятия определенной должности по чину, а в колониальные страны предполагалось ехать рядовым за плату, с подпиской на службу, сроком на три года.

В течение указанных трех лет, отъезжающий в армию колониальных стран - обязан научить язык той страны, где будет служить. Вербовали по преимуществу офицеров. С предложением Зайцева я лично не согласился и остался жить в гор. Нарве, на средства, полученные от ликвидации полка.

В конце мая 1920 года, совместно с офицерами Штоль Леонидом (офицер Талабского полка) и Орловым Иваном Вячеславовичем, какого полка не помню, открыли торговлю в м. Генгенбург.

Торговали - папиросами, пивом и квасом. Торговали один месяц, а впоследствии нас обворовали и вместе с тем, эстонскими властями предложено, как не имеющим эстонского паспорта, торговлю прекратить. После прекращения торговли, Штоль выехал в Сов. Россию. По моему предположению, Штоль живет в Ленинграде.

Находясь в Эстонии, после ликвидации белой армии, встретил прапорщика нашего полка - Белова Михаила с женой, которая из Советской России нелегально перешла границу в Эстонию. В разговорах с женой Белова - узнал, что она была на квартире моей жены в Ленинграде. При этих же разговорах, Белова сообщила о службе моей жены на фабрике "Пролетарская победа".

По окончании торговли я и Орлов из Генгебурга ушли в дер. Мерекюль, на земляные работы, где и работал до отъезда в Сов. Россию.

Время отъезда в Сов. Россию относится к 5/ХП - 20 г. Приезд в СССР являлся официальным, разрешен Полпредом Сов. Россини, тов. Санья.

По приезде из Эстонии содержалс в ДПЗ ГПУ - три недели, после чего был освобожден и отправлен на учет Губвоенкомата. Губвоенкоматом отправлен в трудовую бригаду из военнопленных, на командную должность - Пом. Командира дружины. По расформировании дружины, направили в ЧК, на должность командира взвода, а потом Начальника хоз команды, из которой и уволен в запас (это относится к 1924 году). С 1924 года поступил на фабрику клеенки, где работал до момента ареста.

Из сослуживцев по Семеновскому полку - мне известны следующие офицеры:

1. Поливанов Ал. Мата. - к солдатам был очень строг, любил заниматься мордобитием.

2. Таковыми же были капитан Попов и поручик Лобачевский.

3. Михайловский, как зовут не знаю. Михайловского встречал приблизительно в 1925 году на Детскосельском вокзале, как уезжающего в Минск или Могилев.

4. Ермолаев, как зовут не знаю. Ермолаева встречал в 1929 году в амбулатории "Скорохода". Работал на "Электросиле".

5. Гильшера (младшего) Михаила - знал по полку, как пом. полка по охране гор. Ленинграда.

6. Радкевич Макс. Роман, до 1929 года являлся лучшим другом, с которым жил по одной лестнице дома, где мы с ним жили.

7. Пащенко - в лицо не знаю, но слыхал, что как будто бы в полку таковой до 1917 года был.

8. Чернак Александра Андреевича и

9. Кобылянского Анания Васильевича, с которым до 1927 года жил в одном доме я встречался как у себя, так и у них в комнате.

10. Христофорова знаю, как делопроизводителя по полку и проживающего до 1929 года со мной в одном доме.

После 1929 года к Христофорову неоднократно ходил на квартиру, как к товарищу, к которому отношусь с большим уважением. По просьбе Христофорова, на похороны жены давал взаимообразно деньги.

Во время пребывани у Христофорова, возможно встречал Радкевича.

Что касается, как офицерство встретило Октябрьскую революцию, то нужно сказать, что встретило поневоле "хочешь не хочешь, но встречай". Никто из офицеров, в том числе и я, в стойкость Советской власти не верили.

На октябрьский переворот мы все смотрели, как на авантюризм, затеянный большевиками Ленина и других вождей рабочего класса считали агентами и шпионами Германии.

В массе своей, офицерство полка, с таким же мнением перешло к Юденичу.

О внутриполковой к.р. организации, до перехода полка к Юденичу, не знал.

Допускаю, что в разговорах, при встрече с офицерами, они учитывали настроение самой роты, которой командовал я, что состав роты не отражает интересы Советской власти и может легко быть склонен для перехода к белым.

О подготовке к переходу полка на сторону белых узнал от Эртмана после того, как полк перешел к Юденичу. Находясь в окопе с Эртманом, он же мне сообщил, что Штабом полка, в первый же день была установлена связь с белыми. Связь устанавливалась через Начальника конной разведки, Эссена. В ту ночь, когда полк перешел на сторону белых, Эссен объезжал штабы батальонов и передавал время, когда придут бедные.

О знамени Семеновского полка предполагаю, что оно, после Революции 1917 года, отнесено на хранение в Введенский собор. Хорошо помню, что при отправке полка на фронт, старого знамени Семеновского полка не было, а шли с красным знаменем. О знамени Семеновского полка лучше всех должны знать двадцатка Введенского собора, которая существовала в 1918-1919 гг.

Из офицеров, за исключением Чернак, Кобылянского, Радкевича я ни с кем больше не собирался нигде. С указанными лицами бывали на квартирах у Чернака, или у меня. Бывали случаи, когда в той или другой квартире присутствовали не все из указанных. Собирались, как старые знакомые.

Во время совместных встреч, вели разговоры, относящиеся к службе; в Семеновском полку, в белой армии, про настоящие должности и на злобу дня. Под злобой дня нужно подразумевать политическую обстановку данного момента, о мероприятиях правительства, о затруднениях и т.д.

Наши встречи продолжались до 1927 или 28 года. Больше вместе всем бывать не приходилось, так как часть из указанных выехала из дому и часть выехала из города.

В дополнение к изложенному - сообщаю, что связи с заграницей не имею.

Кто из знакомых или родственников проживает за границей - мне не известно.

Из родственников, проживающих в Ленинграде - имею:

Братья - Гавриил Осипович Осипов - Международный пр. д.72, безработный, Петр Осипович Осипов - член ВКП(б) - Тракторная ул. 3, кв. 6. работает в Госторге, зав. мех. магазином, Константин Осипович Осипов - член ВКП(б) - живет 8- Советская 5; кв. 38, работает - "Пролетарский труд", мастер, Федор Осипович Кудрявцев - 8 Советская, д.5, кв. 38, работает "Пролетарский труд", рабочим. Дмитрий Осипович Кудрявцев - Казначейский пер., работает фабрика "Пролетарская победа" - рабочим, член ВКП(б).

В дер. Некрасово, Псковской губернии, Островского р-на имею отца - Осипа Ивановича, брата Илью Осиповича. Оба занимаются сельским хозяйством.

Больше родственников не имею никого.

Вопрос: Что вы знаете о расстреле Таврина, Ракова и других коммунистов?

Ответ: Когда пришли в дер. Выра, из разговора очевидцев узнал, что Таврин отстреливался от белых до тех пор, пока сам не был убит. По словам тех же очевидцев, Раков спрятался в подвале и там застрелился. Кто из очевидцев видел отстреливание Таврина установить не могу.

Вопрос: Что вы знаете о Полосине, Кулькове и других офицерах, находящихся в белой армии?

Ответ: Мне известно, что Кульков у белых был квартирмейстером полка. Во время нахождения в Эстонии, до отъезда в СССР, с Кульковым не встречался, если не считать служебные встречи. Какую должность занимал Полосин - не знаю, но известно, что он находился при хозчасти.

Протокол прочитан, записано с моих слов правильно.

Кудрявцев.

Прошу допросить моих товарищей по службе: 1) Асютина Петра Кузьмина; 2) Горбунова Ивана Ивановича и 3) Ларионову Ольгу Васильевну для выявления моего лица на производстве.

Допросил Гончаров.

(ГАСБУ, фп., д.67093, т. 14, С.306-309, дело Ленинградской контрреволюционной организации, машинопись, публикуется впервые)

ДОКУМЕНТ №15

гор. Ленинград, 29/XI-1930 года

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА,произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО — Гончаровым.

Обв. Дренякина Леонида Васильевича (дополнительное показание)

Показания по существу дела: Сознаюсь, что во время встреч с 1918 по 1919 гг. с офицерами Семеновского полка - Зайцевым Всеволодом, Орловым, Энгельгардом, Гильшером, Поповым, Эссеном, Поливановым и Бремером, они говорили:

"Дальнейшее пребывание в Советской России становится невозможным. Власть, взята большевиками, ведет к гибели родины. Чтобы не допустить этого, необходимо принять меры к тому, чтобы свергнуть Соввласть. Одним из практических методов для свержения Советской власти является непосредственная помощь белым. Оказание помощи белым надеялись осуществить через переход на сторону белых: к Деникину на юг, в Финляндию и т.д.".

В разговорах с ними по поводу перехода к белым, я заявлял:

"Из пределов Советской России никуда не уйду, что мною и выполнено".

Что касается сдачи Музея и других ценностей Семеновского полка - дело обстоит так:

С ликвидацией Семеновского полка в 1917 году, зав. музеем Эссеном и его помощником Зайцевым было сдано в полковой Музей серебро, в Голландское Посольство. Содержанием данного Музея является - материал, относящийся к истории полка, мундиры Екатерины, две или три витрины со знаками и медалями, вылитыми в честь полка за его исторические действия. Сдача Музея Семеновского полка в Голландское Посольство объясняю тем, что за все время войны, со стороны Посольства, к составу полка уделялось особое внимание, выражающееся в организации госпиталя, куда направлялись на долечение офицеры Семеновского полка. При сдаче Музея я не принимал никакого участия, но видел, как происходила упаковка предметов, предназначенных для отправки в Посольство. Что касается встреч с сослуживцами по Семеновскому полку, то наиболее близкую связь имел с Шелеховым Дмитрием (полковник Семеновского полка) и Сиверсом Яковом Яковлевичем (полковник Семеновского полка).

Связь между мной и указанными лицами выражалась во взаимном посещении квартир того и другого. Квартиры Сиверса и Шелехова посещал до 1925 года. Во время посещени квартиры Сиверса, из разговоров с ним и его женой узнал, об устраиваемых лицеистами сборищах, а впоследствии и об их аресте. На сборищах участвовали: Шильдер, Лялин, Рихтер и Пронин. Какие вопросы они обсуждали на устраиваемых сборищах я не знаю и мне никто не говорил. При этих же разговорах с Сиверсом, узнал что он посещает Шильдера, где присутствуют: Пронин, Рихтер, Лялин На устраиваемых вечерах, в разговоре одного с другим касались службы полка, делились воспоминаниями о прошлом полка, разбирали текущие политические события, под углом недовольства к проводимым мероприятиям Соввласти. В этих же беседах выражали надежды на падение Советской власти и реставрации монархического правопорядка. Для свержения Советской власти возлагали надежду на интервенцию иностранной буржуазии. Больше разговоров с Сиверсом об ихбеседах - я не имел. Со своей стороны считаю глубокой ошибкой, что своевременно об этом не поставил в известность соответствующие органы.

Уточняю, что их сборища относятся к периоду после 1922 года. Добавляю, что кроме встреч с названными Сиверсом и Шелеховым, встречался с Рихтером, Лялиным, Прониным, Шильдером, Христофоровым, Чтецовым Рафаилом Автономовичем - фельдфебель Семеновского полка. С указанными офицерами Семеновского полка встречался с 1922 года по начало 1924 г. на панихидах, устраиваемых по убитым офицерам Семеновского полка, в Введенском Соборе.

Хорошо помню, одна из панихид была устроена по смерти Свешникова, капитана Семеновского полка.

Об устройстве панихид меня извещал Рихтер, к которому ходил неоднократно на квартиру. О панихиде по Свешникову, если не ошибаюсь, сообщил Шелехов. Из собора, после проведения панихид, в большинстве случаев, выходили вместе. При выходе вели разговоры, касающиеся Семеновского полка и погибших офицеров, похороненных в нижней церкви.

Протокол прочитан. Записано все с моих слов и правильно.

Дренякин.

Допросил - Гончаров.

(ГАСБУ, ф., д.67093, т. 14, С.310-311, дело Ленинградской контрреволюционной организации, машинопись, публикуется впервые)