Разгром Украинского военного округа

Главные нэпманы Киева

Что может быть общего между малограмотным крестьянином, недовольным аграрной политикой большевиков, и боевым царским генералом, видным советским военспецом, разгромившим Колчака и Врангеля? А может ли вообще между ними быть что-то общее? Оказывается - может!

Именно это доказало в 1931 году руководство ОГПУ, обвинив бывшего помощника Фрунзе Владимира Александровича Ольдерогге в "руководстве контрреволюционным заговором". Ему, в частности, вменялась в вину "подготовка восстания", "антисоветска деятельность" и прочая белиберда. Зачем, почему? Хороший вопрос. Но... давайте начнем с самого начала, вернее, с окончания гражданской войны в европейской части будущего СССР.

Итак, Врангель был разбит, Красная Армия постепенно сокращалась, а ее командные кадры распределялись по различным штабным должностям. Герои Крыма, бывший начальник штаба Южного фронта И. X. Паука и помощник Михаила Васильевича Фрунзе В.А. Ольдерогге получили назначение в Киев. Первый стал начальником штаба войск Киевского округа, затем переименованного в район, второй - инспектором пехоты Украины и Крыма. Командующим Киевским округом в 1922-24 годах был Михаил Васильевич Фрунзе, дававший полную свободу действий своим "нянькам" на Южном фронте.

По словам военспецов, арестованных по делу "Весна", Паука и Ольдерогге устроились в Киеве со всем комфортом, причем даже лучше, чем в былые времена царские военачальники. Иван Христофорович занял пустующий губернаторский дом, где устраивал приемы не хуже самого губернатора. Один из военспецов рассказывал об этом на допросах: "Начштаба Паука прибыл в Киев, кажется, из Харькова в 1921 году с широкими барскими требованиями, занял большой особняк, имел при себе двух порученцев Захарченко и Тузлукова. Жена Захарченко ведала хозяйством. Помимо казенной машины и порученца, Паука держал корову, верховых и упряжных лошадей, несколько человек прислуги. Роскошная обстановка особняка попечением порученца Захарченко была пополнена мебелью Киевского дворца". (ГАСБУ, фп. д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В. А., показания Левиса В. Э., с. 109.)

Иван Христофорович Паука устраивал в своем доме роскошные приемы новой советской знати, на которых присутствовали командующий войсками района Якир, известные военные деятели из партийных выдвиженцев Гарькавый, Левичев, Губанов, все - с женами. Естественно, бывал на этих вечерах и Ольдерогге со своей, к тому времени также оформившейся, "свитой". Кроме того, Паука окружил себе старыми генштабистами, создав, таким образом, какое-то подобие штаба со "старыми, добрыми традициями".

В частности, в близком окружении Пауки выделялись его помощник бывший генерал В. К. Седачев, начальник организационного управления капитан А. И. Сандер, заведующий учебным отделом полковник А. М. Казачков, штабс-капитан Н. И. Камкин, Кроме того, вероятно, "для солидности", Иван Христофорович "выписал" в Киев двух бывших генералов Генштаба М. В. Лебедева и М, В. Фастыковского (там же, с. 110),

Владимир Александрович Ольдерогге в Киеве тоже устроился на широкую ногу. Ему была выделена огромная квартира в центре города и собственный автомобиль. Кроме того, Ольдерогге привез с фронта двух великолепных скакунов, которых поставил в конюшнях Киевской артиллерийской школы; был у него и собственный экипаж. Вскоре бывшему генералу пришло в голову "арендовать" пустующий киевский ипподром, С этой целью Ольдерогге создал военно-скаковое общество, куда вошли многие бывшие офицеры и коннозаводчики, в том числе - зять генерала бывший корнет А. А. Мармылев и бывший командир Финляндского драгунского полка полковник В. В. Ржевский.

Дочери Владимира Александровича открыли на ипподроме тотализатор, проводили скачки. Через И. X. Паука Ольдерогге договорился с представителями кавалерийских корпусов о выездке их лошадей. Также ипподромом пользовалась и киевская конная милиция во главе с бывшим ротмистром Цикалиотти. За выездку лошадей штаб войск Киевского района платил бывшему генералу крупные суммы. Кроме того, ипподром стал главным увеселительным заведением для киевлян, и с этого Ольдерогге также полу чал большую прибыль. Мы не ошибемся, если назовем Владимира Александровича крупнейшим киевским нэпманом и дельцом 20-х годов. Вероятно, прибыль от ипподрома Ольдерогге и Паука делили пополам, что и защищало от неприятностей эту типичную "буржуйскую" организацию.

Стоит оговориться, что все перечисленные здесь сведения почерпнуты из протоколов допросов преподавателей Киевской объединенной школы имени Каменева, и поэтому являютс достаточно спорными.

Несколько пошатнуло авторитет Ольдерогге и Пауки бегство в 1922 году в Польшу генерала М. В. Фастыковского, а затем - два подряд суда над сотрудниками штаба района по обвинению в шпионаже. "От греха подальше" в 1923 году Иван Христофорович Паука был переведен в Сибирь, где стал начальником штаба Сибирского военного округа. С ним же уехали и наиболее близкие "придворные". Сам штаб Киевского района пред отъездом Пауки был расформирован. Теперь в городе оставался лишь штаб 14 стрелкового корпуса, подчиненный штабу Украинского военного округа в Харькове (переведенного туда еще в 1922 году).

Таким образом, в Киеве Ольдерогге остался один. Ему предлагали перевестись в Харьков, но генерал отказался: уж слишком глубокие во всех отношениях корни он пустил в городе. Тогда Владимиру Александровичу была предложена должность инспектора военно-учебных заведений в Киеве, напрямую подчиненная Москве, а в феврале 1924 года он был назначен начальником Киевской военной школы имени С. С. Каменева.

В школе имени Каменева не обошлось без казусов: Ольдерогге пришлось "подвинуть" с должности бывшего начальника школы, заслуженного красного командарма, полковника М. И. Матиясевича. Интересно, что знакомы они были еще с 1919 года, когда Ольдерогге командовал Восточным фронтом, а Матиясевич возглавлял 3-ю армию. Перед Тобольской операцией Ольдерогге приезжал в войска Матиясевича, затем Михаил Степанович посещал штаб командующего в Уфе. Виделись военачальники и в 1920 году, когда Матиясевич уже командовал 5-й армией.

После гражданской войны М. С. Матиясевич возглавил Казанскую пехотную школу, вскоре вобравшую в себя и Иркутскую школу. Во главе последней стоял бывший подполковник Генштаба В. Ф. Ржечицкий, ставший помощником Матиясевича. Осенью 1922 года Казанска школа во главе с Матиясевичем и Ржечицким прибыла в Киев, где была слита с Объединенной школой имени С. С. Каменева. Во главе получившейся в результате Киевской школы имени Каменева остались Матиясевич и Ржечицкий. В школе преподавало более 60 кадровых военных. Среди них было 8 бывших генералов (в частности, Кедрин, Лебедев, Блавдзевич и Шепелев, Сокира-Яхонтов), столько же генштабистов в штаб-офицерских чинах, 25 полковников и пр. Матиясевич и Ржечицкий строго хранили старые офицерские традиции. Например, каждый новый преподаватель должен был посетить на дому всех своих коллег, соблюдая очередность старшинства в должностях и прежних чинах. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В. А., показания Шатунова П. В., с. 3.)

С приходом в школу имени Каменева В. А. Ольдерогге заведенные правила остались нетронутыми. Правда, не обошлось без недовольных: М. С. Матиясевич ушел в отставку, а В. Ф. Ржечицкий был переведен на должность обычного преподавателя. Владимир Александрович сразу же понял, что костяк школы составляют бывшие преподаватели 1-го Киевского Константиновского училища еще старой русской армии, полковники Луганин, Семенович, Минин, капитан Карум, а также представители офицерства старого киевского гарнизона. Их-то он, судя по показаниям, и приблизил к себе, приглашая на вечернюю карточную игру (естественно, на деньги). Интересно отметить, что некоторое время со всей компанией играл в карты и М. С. Матиясевич, но он быстро продулся, задолжал игрокам крупные суммы, которые, по всей видимости, не смог отдать, и счел за лучшее более в "офицерском собрании" Ольдерогге не появляться.

После отъезда Пауки дело с ипподромом стало невыгодным. Но и в этой ситуации Владимир Александрович изобрел способ зарабатывания денег. Его жена была артисткой оперы, сам он, как и вся семья, играл на раз личных музыкальных инструментах. В то же время с классическим театром в Киеве существовали проблемы: изнеженный офицерский вкус не воспринимал тот суррогат, который ему подсовывали большевистские пролеткульты. И по вечерам Ольдерогге начал устраивать семейные концерты на дому, приглашая в качестве участницы подругу жены, известную киевскую оперную певицу Абеллитт. Эти салонные вечера приобрели популярность среди недобитой киевской буржуазии и бывших офицеров. На концерты приходи ли даже польский консул и представители немецкого консульства. А Ольдерогге брал за эти посещени по 2 рубля "с носа".

Но в такой праздной жизни у В. А. Ольдерогге не обходилось и без недоразумений. Осенью 1924 года, во время смещения военспецов со всех ответственных должностей, такая же участь постигла и Владимира Александровича. Как он сам признавался на допросах: "В сентябре 1924 года с введением единоначалия в Красной армии и назначением на должность начальника школы тов. Лациса Яна Яновича, я почувствовал некоторую обиду смещением с должности начальника на его помощника..." (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А., с. 133.)

Несмотря на это, у Ольдерогге сохранялись хорошие отношения с командованием 14 стрелкового корпуса, в частности, с его начальником штаба, бывшим офицером Лейб-гвардии Литовского полка В. В. Поповым, и унизительности положения генерал не почувствовал. У Владимира Александровича продолжали собираться бывшие генералы и офицеры из числа преподавателей школы Каменева, общались с ним и руководители других военных вузов (всего в Киеве их было четыре).

Правда, иногда эту идиллию сотрясали какие-то частные и никому не понятные аресты по совершенно маразматическим обвинениям. Например, в 1925 году был сослан на Соловки на пять лет ветеринарный врач школы имени Каменева Дроботов за... "переписку с министром иностранных дел Зеландии о возможности переехать туда всем недовольным Советской властью". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В.А.. показания Минина Н. И., с. 195.) Но эти "мелкие недоразумения" не вносили паники в тихую и размеренную жизнь "офицерского собрания" школы имени Каменева.

В сентябре 1926 года, в связи с военизацией гражданских вузов СССР, часть преподавателей школы имени Каменева была переведена в раз личные киевские учебные заведения. Новое назначение получил и В. А. Ольдерогге, ставший военным руководителем Политехнического института и по совместительству - главным военруком Киева. В прочих вузах должности военруков также заняли в основном бывшие преподаватели школы имени Каменева и кадровые офицеры со стороны. В первые же месяцы работы на новой должности Владимир Александрович ощутил острую нехватку военно-педагогических кадров. Как оказалось, молодые красные командиры не обладали достаточными знаниями для преподавательской работы. Не подходили даже офицеры военного времени, окончившие в 1914-1918 годах военные училища по ускоренному курсу и школы прапорщиков. Для преподавательской работы в высших учебных заведениях были пригодны лишь бывшие кадровые офицеры, каковых в составе киевских частей РККА было много, но на все вузы все равно не хватало.

В этой ситуации Ольдерогге совместно с начальником Киевского дома РККА бывшим полковником Левисом решил привлечь к работе офицеров, числившихся в запасе. Через газеты, а также частным образом были даны объявления всем офицерам, находящимся на гражданке, явиться в Киевский дом Красной Армии. Таковых набралось до 300 человек, но они оказались непригодными к "использованию", поскольку 60% офицеров были на особом учете в ОГПУ как бывшие белые, прочие же не изъявляли особого желания служить советской власти. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В. А., показания Левиса В. Э., с. 105, 130.)

В общем, затея с привлечением к работе старого офицерства из за паса потерпела фиаско. Несмотр на это, Ольдерогге нашел выход из положения: он стал широко использовать строевых командиров РККА из офицеров, а базу регулярных частей Красной Армии для обучения студенчества. Также Владимиром Александровичем поддерживалась научная деятельность Киевского гарнизона. Еще с 1922 года он состоял помощником руководителя Военно-научного общества, а с 1927 года - Осоавиахима (общества содействия обороне, авиации и химической промышленности). Номинальными руководителями этих организаций являлись командиры 14 стрелкового корпуса, но фактически всю работу вел за них Ольдерогге.

Самым крупным военным ученым в Киеве по праву считался бывший генерал-майор Генерального штаба Михаил Васильевич Лебедев. В свое время кроме Военной академии Лебедев окончил Санкт-Петербургский Археологический институт, преподавал в Николаевском кавалерийском и Владимирском училищах в Санкт-Петербурге. Участвовал в русско-японской и Первой мировой войнах, командовал дивизией. В гражданскую войну коренной одессит Лебедев служил в армиях тех, кто побеждал на Украине: сначала - Скоропадского, затем - Петлюры, весной 1919 года - у красных, после оставления ими Одессы - у белых, потом вновь у красных. Короче говоря, был типичным аполитичным, но ревностным служакой. (ГАСБУ, фп., д.67093, т. 2852(2417), дело Лебедева М. В., с. 30-31.)

Хороший оратор, бывший царский и белый генерал Лебедев увлеченно, с жаром читал студентам и красноармейцам даже такие лекции, как "годовщина Перекопа" или "бои Парижской коммуны". Не имея других докладчиков, партийные органы вынуждены были соглашаться с лекторскими "изысканиями" Лебедева. Он же редактировал и популярный в военной среде СССР журнал "Военная мысль и Революция", делая всю работу за номинального главного редактора комкора В. Н. Левичева.

Кроме того, в Украинском военном округе старые военспецы стали главными энтузиастами механизации и моторизации армии. Помощник руководителя Осоавиахима В. А. Ольдерогге, ответственный секретарь В. Э. Левис, ученый секретарь М. В. Лебедев, а также В. Ф. Ржечицкий всячески пропагандировали идею, что следующа война будет войной моторов. Правда, красные командиры, воспитанные на кавалерийских атаках Буденного, скептически относились к потугам своих старших товарищей. (ГАС БУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В. А., показани Левиса В. Э., с. 117-119.)

В июне 1927 года в Харькове состоялся Всеукраинский съезд военруков. От Киева туда поехали Ольдерогге, Карум и военрук сельскохозяйственного института Козко. Из Харькова были главвоенрук Мултановский, военруки Веденяев и Чинтулов, из Полтавы - Тимофеев-Наумов, из Одессы - Пораделов, из Днепропетровска - Михайловский, из Житомира - Муретов. Все это были старые, заслуженные военспецы, в прошлом - кадровые офицеры императорской армии.

Организатор съезда Мултановский уже тогда, в 1927 голу, предвидя Вторую мировую войну, считал, что в наступившие времена главная роль в воспитании Красной Армии полностью принадлежит военрукам. Он призвал усилить работу в вузах, теснее сплотиться, обмениваться опытом и почаще видеться. Кто бы мог подумать, что эти благие начинания Мултановского и его коллег в 1931 году будут им инкриминированы как "призывы к объединению офицерства и проведению контрреволюционной работы"?

Почин Мултановского встретил понимание в управлении военно-учебных заведений РККА, и уже в августе по приглашению начальника управления бывшего генерала А. Н. Суворова военруки собрались в Москве. Всего присутствовало 60-80 человек, включая Ольдерогге, Мултановского, Михайловского, Пораделова, а также еще нескольких преподавателей из Украины. От Москвы и других городов России на съезде присутствовали в прошлом видные военные деятели, в основном генералы и генштабисты старой армии.

Второй подобный съезд состоялс весной 1930 года, он-то вскоре и стал одной из причин ареста А. Н. Суворова, В. А. Ольдерогге и прочих участников, поскольку ОГПУ представило этот съезд как "контрреволюционное сборище офицерства". Впрочем, по всей видимости, в преддверии раз вернувшейся в Украине, в Москве и Ленинграде грандиозной чистки бывших офицеров это был лишь один из поводов для начала массовых арестов.

Итак, приближался конец 1930 года, совпавший с началом дела "Весна" в Украине. И Ольдерогге, орденоносец, красный герой Сибири и Крыма, пошел по этому делу как... руководитель якобы готовящегося крестьянского восстания.

И все же, что общего между крестьянином и генералом

Украинское республиканское ОГПУ традиционно зависело от директив из Москвы. Пo меньшей мере до октября 1930 года никто из местных чекистов не собирался заниматься чистками бывших офицеров, а уж тем более - заслуженных военспецов. Весь 1930 год ОГПУ УССР занималось вылавливанием недовольных крестьян, ликвидацией всевозможных "штабов повстанческих отрядов", "кулацких банд" и прочих мифических организаций на селе. Конечно же, иногда в руки следователей попадали и бывшие офицеры, но их, как правила, очень быстро отпускали.

Например, летом 1929 года в Киеве по обвинению в сокрытии службы у белых был арестован преподаватель школы имени Каменева бывший капитан К. Я. Кузнецов. Его участие в борьбе против советской власти было доказано, свидетели подтвердили факты командовани Кузнецовым при Скоропадском и Деникине офицерскими ротами. И что же? Да ничего! Через некоторое время Кузнецова выпустили, и он вернулся к своей преподавательской деятельности. Правда, в 1931 году К. Я. Кузнецов уже не избежал наказания и получил свои 10 лет исправительно-трудовых работ.

Точно так же в ноябре 1929 года на основании нескольких доносов был арестован профессор Киевского института народного хозяйства, бывший капитан Л. С. Карум. "Бдительные советские граждане" подали донос на Карума. Они обвиняли его в том, что он - скрывающий свое прошлое бывший белогвардеец, на лекциях раздающий деникинские прокламации. А дело было всего-навсего в том, что Карум раздавал эти прокламации на лекциях по политработе, предлагая студентам грамотно оспорить указанные в листовках факты деникинской пропаганды. С этим делом в ОГПУ быстро разобрались, и уже в начале весны 1930 года Л. С. Карума отпустили восвояси. Впрочем, почувствовав неладное, Карум тут же перебрался в Москву, где вскоре хоть и был арестован по делу "Весна", но все же избежал рас стрела.

После повальных арестов бывших белых офицеров в Москве в августе - сентябре 1930 года директива об уничтожении белогвардейцев была спущена и в Киев. А в ноябре на Украину пришло еще одно задание - старательно вычистить кадры УВО.

Итак, теперь у ОГПУ УССР было сразу три задания: добить недовольных в крестьянской среде, уничтожить бывших белогвардейцев и арестовать военспецов. А может, можно как-то объединить все эти дела вместе? И руководство ОГПУ Украины успешно выполнило эту задачу.

Как следует из официальной версии, в начале 1930 года Конотопским отделом ОГПУ была начата агентурная разработка "Весна" по делу "группировки кулаков" села Головеньки и хутора Чечель Борзненского района Конотопского округа. Руководителями "группировки" были представлены крестьяне Яков Шкробат с сыном Сергеем, Иван Василенко с сыном Алексеем, а в Чечеле - Кирилл Заруба, женатый на бывшей помещице хутора Евдокии Никифоровне Шкляревской.

Арестованные К. Заруба и А. Василенко на допросах "признались" в "контрреволюционных деяниях" и назвали руководителями мнимой организации бывших белых офицеров Н. С. Белявского, Я. А. Олейника, Тодоровича, лесничего П. С. Универсаля, а также бывших помещиков В. В. Косенко и Е. Н. Шкляревскую.

1 и 2 августа 1930 года указанные "предводители" были арестованы, Олейнику и Тодоровичу удалось скрыться, хотя потом их все равно поймали. Теперь следователи взялись за новую порцию подследственных, которые "признались", что являются не каким-нибудь "контрреволюционным сборищем", а... "Левобережным штабом Повстанческих войск". В полученных следователями "признаниях" значилось, что сей штаб кроме Борзненского района якобы охватывал всю Черниговщину, распространяя свое влияние на 7-ю Черниговскую территориальную дивизию (бывшие офицеры частенько весело проводили время с военспецами этой дивизии). Ну а дальше начались повальные аресты "повстанцев" - в основном открыто высказывавших свое недовольство политикой советской власти крестьян. Только на Борзненщине было арестовано около тысячи таких повстанцев, руководимых "Борзненским штабом повстанческих войск". В том числе:

Борзна - 50 арестованных,

Ядуты - 25 арестованных,

Головеньки - 70 арестованных,

Великая Загоровка - 80 арестованных,

Плиски с районом - 50 арестованных,

Ичнянский район - 150 арестованных,

Нежин - 30 арестованных,

Веркиевка - 40 арестованных,

Дремайловка - 35 арестованных,

Вересеча - 20 арестованных,

Смолянка - 70 арестованных.

Круты - 30 арестованных, а также ряд "мелких повстанческих отрядов". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3678, дело о заговоре в Киевском гарнизоне, с. 4-7.)

Добавим, что подавляющее большинство арестованных крестьян было расстреляно. В это же врем подобная "контрреволюционная организация" была выявлена и в Березанском районе (дело "Беглецы"). "Руководителями" ее были названы сотрудник промышленной милиции Терещенко и бывший казачий полковник И. А. Дубров-Добржанский. Здесь было арестовано 59 человек - в основном "кулаков", "бывших бандитов" и офицеров. (Там же, с. 88.)

Ну и что, спросите вы, причем же здесь Ольдерогге и его коллеги? Доказать, что они как раз "причем", и стало главной задачей ОПТУ. По делу "Беглецы" связь Владимира Александровича с повстанцами доказывалась достаточно просто: брат полковника Дубров-Добржанского Роман, учитель пения и офицер военного времени, иногда играл с Ольдерогге и другими преподавателями в карты.

С Борзненской же организацией следователям пришлось серьезно помучиться. По свидетельству одного из "руководителей Левобережного штаба" Н. С. Беляевского, в Киеве частенько бывал штабс-капитан Я. А. Обмач, имевший в городе квартиру. Там он и был арестован. На квартире у Обмача также был задержан "один из руководителей восстания" крестьянин Лука Олифер. Но Обмач, похоже, следствию ничего интересного рассказывать не собирался. Ситуацию "спас" Л. Олифер, указавший на друга Якова Андреевича Кутного и родственника Гордиенко, бывших офицеров.

Затем "чистосердечные признания" были получены от бывшего командира радиобатальона Георгия Гордиенко. Во-первых, он сообщил, что в Киеве все же существует "контрреволюционная офицерская организация", в которую входят известные ему бывшие офицеры Сергей Добровольский, Федор Найденко, Федор Миндюк, Иван Никулин (все они были тут же арестованы). Организацией же якобы руководит какой-то полковник из Киевской школы Каменева. Также Гордиенко признался, что его родственник Обмач вместе с Белявским действительно являются "руководителями Борзненского центра", кроме того, якобы существует гражданская организация во главе с бывшим домовладельцем А. А. Фроловым и "белогвардейская разведка" с офицером Иваном Ковалевским.

Получив "откровенные показания" Георгия Гордиенко, следователи "развязали язык" и Обмачу, который "уточнил", что полковник из школы Каменева - это А.П. Семенович, а руководителями организации являются Семенович, Добровольский и... В.А. Ольдерогге. (Там же, с. 11.) Это же подтвердили и другие арестованные... Круг замкнулся, все указывало на руководство Ольдерогге мифическим контрреволюционным заговором.

Теперь началась оперативная обработка Владимира Александровича Ольдерогге. Следователи из ОГПУ перерыли всю свою картотеку на Предмет упоминаний об Ольдерогге. Во-первых, оказалось, что имя генерала упоминалось в 1924 году в связи с "разоблачением шпионской контрреволюционной организации" Н. П. Белавина. Правда, ничего конкретного это упоминание следователям не дало. Во-вторых, Ольдерогге упоминался в свидетельствах некоего бывшего офицера Голубева, вернувшегося из эмиграции и арестованного ОГПУ в 1926 году. По словам Голубева, он был за вербован в Ровно при переходе границы каким-то офицером Орловым, который сказал, что Ольдерогге "идеологически наш". По этому делу также проходил один из преподавателей школы имени Каменева, бывший офицер К. Комарский. Но и этот факт не был чем-либо примечательным, тем не менее, оба свидетельства следователи присовокупили к делу, гордо наименованному "Весна". (Там же, с. 14.)

А что же дальше? А дальше нужно было набрать побольше дополнительных свидетельств на Ольдерогге и его окружение. Первым "признавшимся" стал бывший полковник Сергей Иванович Добровольский. Уже 11 декабря 1930 года от него были получены показания на Ольдерогге, на его зятя корнета А. А. Мармылева, бывших полковников Семеновича, Луганина и еще на нескольких офицеров.

"Показания" С.И. Добровольского, с точки зрения нормального человека, сплошной бред. В них присутствуют и белогвардейские резиденты, и коварные заговоры, и планы вооруженного восстания. Например, Сергей Иванович показал, что в 1927-м, 1928-м, 1929 или 1930 годах из эмиграции в Киев тайно приезжал известный белый генерал-лейтенант П. А. Кусонский, у которого в городе остались мать и сын. Генерал якобы встречался с С.И. Добровольским и В.А. Ольдерогге. Похоже, находясь под следствием, Сергей Иванович просто сошел с ума...

Но показания сумасшедшего для ОГПУ стали главным источником информации. Были последовательно арестованы преподаватели школы Каменева из близкого окружения Ольдерогге, бывшие полковники Семенович, Минин, Луганин, поручик Гаевский. Первым из них в ночь с 23 на 24 декабря "сознался" Николай Иванович Минин, за ним - Константин Викентьевич Гаевский. А дальше все новые и новые подследственные стали давать "нужные" ОГПУ показания.

Удавка вокруг В. А. Ольдерогге постепенно затягивалась. Похоже, он все понял и был готов к аресту.

Уголовное дело Владимира Александровича Ольдерогге, хранящееся в Государственном архиве Службы безопасности Украины, имеет множество пробелов. Начинается оно постановлением о начале следствия над Ольдерогге в городе Харькове, подписанное 18 декабря 1930 года уполномоченным особого отдела УВО Правдиным. В нижней части постановлени карандашом поставлены едва различимые каракули: "арестован 7.12.1930").

За постановлением следует протокол допроса В. А. Ольдерогге с "чистосердечными признаниями существовани контрреволюционной организации" от 24.12.1930. Ни ордера на арест, ни стандартной анкеты, ни общего протокола допроса в деле Ольдерогге нет.

Дело генерала Ольдерогге

Со дня ареста Владимир Александрович Ольдерогге отрицал все предъявленные ему обвинения целых 17 дней. Что с ним выделывали следователи - можно только догадываться, но к 24 декабря Ольдерогге стал подписывать любые, даже самые абсурдные бумажки.

На допросе 24 декабря Владимир Александрович "показал", что кроме Киевской контрреволюционной организации существует Московский руководящий центр во главе с... С. С. Каменевым, М. Д. Бонч-Бруевичем, Н. Е. Какуриным, А. К. Коленковским, В. В. Сергеевым и В. П. Кононовичем-Горбатским, состоящим в родственных связях с Каменевым, Также Ольдерогге "сознался", что подобные организации существуют в Ростове на Дону (во главе с назначенным туда на должность начальника штаба Северо-Кавказского округа А. И. Верховским), Ленинграде, Житомире (комдив 44 дивизии Я. А. Штромбах), Харькове, Сумах, Минске. На следующих допросах из списка московских руководителей исчезли А. К. Коленковский и В. В. Сергеев, но появились А. И. Верховский, преподаватель Военной академии А. Г. Лигнау, "предположительно" генералы Евгений Дмитриевский, А. Е. Снесарев и Ю. М. Шейдеман, (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А., с. 1,2-6,119.)

Откуда ж Ольдерогге взял всех этих "предводителей" контрреволюционных организаций? С. С. Каменев, М. Д. Бонч-Бруевич и В. П. Кононович-Горбацкий еще до Первой мировой войны преподавали в Киевском военном училище. По тем временам их хорошо помнили преподаватели школы имени Каменева Минин, Луганин и Семенович. Кроме того, сам Ольдерогге имел незначительные служебные контакты с Каменевым и Бонч-Бруевичем.

И как же С. С. Каменев и М. Д, Бонч-Бруевич давали Ольдерогге указания о "контрреволюционной работе"? По собственным признаниям, Каменева Владимир Александрович последний раз несколько минут видел "летом 1926 или 1927 года" в его собственном кабинете: "Каменев спросил меня, что делается у Вас в Киеве; я понял этот вопрос как вопрос об организации и ответил ему, что дела идут так себе, не особенно хорошо, на что он и дал мне указание, что на работу в Киеве надо обратить особое внимание, учитывая его военное и политическое значение, в смысле украинского движения и самоопределения Украины ". И далее Ольдерогге продолжал уже от себя: "Этому указанию по Киеву Каменев предпослал общую установку работы центра, который поставил перед собой задачу создать единое крепкое направление работ всех организаций. Из слов Каменева я вывел, что он действительно руководит центром и принял его указания как директиву дальнейшей работы". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. Д., с. 128.)

Вот так-то! Пустяшный разговор на тему: "Как дела?" в показаниях Ольдерогге и при помощи следователей оказался "общими установками работы центра". Еще более смехотворно (конечно, только со стороны, Ольдерогге ведь было не до смеха) выглядит разговор о контрреволюционной организации с М. Д. Бонч-Бруевичем. Как видно из дела, в 20-е годы Ольдерогге встречал Михаила Дмитриевича всего лишь один раз, да и то случайно - в коридоре штаба РККА. Ольдерогге и Бонч-Бруевич вместе вышли из штаба и немного прошлись в сторону Арбата, где и распрощались: Владимир Александрович вскочил в трамвай, а Михаил Дмитриевич пошел домой. По дороге Бонч-Бруевич вспоминал свою довоенную жизнь в Киеве, упомянул, что из его прежних коллег в Москве служат С. С. Каменев и В. П. Кононович-Горбатский, и... все. Но эта встреча также была запротоколирована сотрудниками ОГПУ и стала одним из главных "доказательств" связей Киевской и Московской "контрреволюционных офицерских организаций".

Также в 1927 и 1930 годах в Москву ездил преподаватель школы имени Каменева Н. И. Минин. Он ненадолго заходил к М. Д. Бонч-Бруевичу (которого не видел 15 лет) и к В. П. Кононовичу-Горбатскому (не встречал 7 лет). Как затем показал Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, Минин приезжал к нему за протекцией: не хотел быть отправленным на пенсию, но так ничего и не получил. А Кононович-Горбатский вообще с трудом вспомнил фамилию Минина. Несмотря на это, обе встречи скорыми на выводы следователями были приобщены к делу Ольдерогге и представлены в качестве доказательства "поддержки связей с Московским контрреволюционным центром".

О прочих названных "руководителях" Московского центра никаких показаний следователи от В. А. Ольдерогге не получили. Как оказалось, А. И. Верховского Владимир Александрович "почти не знал". Какурин и Лигнау ему были совершенно не известны, и бывший генерал знал о их существовании лишь по военно-научным работам. Ю. М. Шейдемана Ольдерогге только видел (но не разговаривал) раза два или три в 20-х годах, когда тот был начальником артиллерии РККА. Наконец, со Снесаревым познакомился лишь в 1928 году в санатории в Кисловодске, но связей с ним не поддержи вал. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А., с, 119-120.)

На поздних допросах Ольдерогге "уточнил", что о вхождении в руководство центра А. Г. Лигнау и Н. Е. Какурина он будто бы узнал от своих коллег-преподавателей Ржечицкого и Чижуна. Тем не менее, в делах Ржечицкого и Чижуна упоминаний о Лигнау и Какурине нет. Точно так же, как нет следов киевлян в свидетельских показаниях Лигнау и Какурина.

На этом изыскания с "Московским контрреволюционным центром" были закончены. Вероятно, следователи решили, что собранных "фактов" вполне достаточно дл доказательства "вины" Ольдерогге, и с москвичами его оставили в покое. Хотя, как видим, все эти байки о Московском контр революционном центре на поверку оказались мифом.

Следующей задачей, которую в ОГПУ поставили перед следователями Ольдерогге, было доказательство связей генерала с белоэмигрантами. К этому уже приложил руку С. И. Добровольский, но нужны были соответствующие показания и от Владимира Александровича. Правда, в первые допросы с белыми вышел прокол: Ольдерогге при всем своем желании не мог вспомнить каких-либо знакомых из стана белогвардейцев, тем более - рассказать о связях с ними. Единственное, чем он смог "помочь" следствию, было "признание" в том, что известный белый генерал Лукомский в свое время женился на дочери знаменитого военачальника М. Д. Драгомирова, в семью которого был вхож Бонч-Бруевич. Но этого было мало.

Лишь в конце следствия по делу Ольдерогге следователи предъяви ли ему показания С. И. Добровольского о мифическом приезде из-за границы генерала П. А. Кусонского. И уже через несколько часов Владимир Александрович "вспомнил", что действительно, в декабре 1929 года к нему заявился Кусонский, якобы державший путь в Ростов-на-Дону. По версии, скорее всего навязанной следователями Ольдерогге, они говорили о положении белой эмиграции, нелегкой жизни во Франции, намечавшейся французским генеральным штабом на весну (какую - непонятно) интервенции в СССР. Также Кусонский якобы рассказал В. А. Ольдерогге об исчезновении из Парижа руководителя РОВС Кутепова, (ГАСБУ, фп, д. 67093, т, 36, дело Ольдерогге В. А., с. 296-298.)

Фальсификаци следователями "показаний" о якобы имевшей место встрече Ольдерогге и Кусонского очевидна, если учесть, что, во-первых, Кутепов исчез в январе 1930 года; а во-вторых, генерал-лейтенант П. А. Кусонский во время исчезновения Кутепова находился в штаб-квартире РОВС в Париже и быть в это же время в Ростове на Дону физически никак не мог.

Но эти два факта, доподлинно известные в ОГПУ (поскольку именно эта организация устроила "исчезновение" Кутепова) в деле Ольдерогге не были приняты во внимание, и затем мифическая встреча с Кусонским была инкриминирована ему как связь с белоэмигрантами и французским генштабом.

Интересно, что о "приезде" Кусонского вынудили дать "показания" и одного из первых арестованных преподавателей школы имени Каменева Н. И. Минина. Он "показал", что знает со слов Луганина и Семеновича о приезде Н. Н. Кусонского в 1925 или 1926 (!) году. (ГАСБУ, фп, л. 67093, 36, дело Ольдерогге В. А., с. 343.)

Ну а далее все пошло как по маслу: "признание" Ольдерогге о создании им в Киеве контрреволюционных организаций, о руководстве ими, целях и задачах. Владимир Александрович "искренне" рассказал, что, начиная с 1921 (!) года пытался создать антисоветские организации. Таковыми, якобы, являлись и военно-скаковое общество, и домашние концерты, и вечерние партии в карты. Но это, по словам Ольдерогге, было "не то". Лишь тогда, когда он попал в Киевскую школу имени Каменева, ему удалось создать "настоящую" контрреволюционную организацию.

В школе весь преподавательский состав состоял из бывших офицеров, причем в большинстве - кадровых. От Ольдерогге были получены показания, в которых все его подчиненные были представлены контрреволюционно настроенными людьми. В состав руководства мнимой организации вскоре якобы вошли сподвижники Владимира Александровича по Восточному фронту: преподаватели Н. И. Минин (полковник), К. В. Гаевский (подпоручик, сын генерала, вернулся из немецкого плена), В. Ф. Ржечицкий (подполковник Генштаба), М. С. Матиясевич (полковник, бывший красный командарм); коренные киевляне полковники И. В. Иванов, В. В. Ржевский, В. Э. Левис, А. П. Семенович, А. А. Луганин, а также М. В. Лебедев (генерал Генштаба) и зять Ольдерогге А. А. Мармылев (корнет).

По версии следователей, вложенной в уста Ольдерогге, у каждого члена руководящей группы были свои обязанности. Так, Мармылев заведовал связью, Минин и Матиясевич занимались поддержкой контактов с Москвой, Семенович и Луганин готовили восстание, Гаевский занимался пропагандой в технических частях, Ржевский - в кавалерийских, Иванов - артиллерийских, Ржечицкий - в военных школах, Левис должен был собирать всех бывших офицеров, наконец, Лебедев давал общие консультации и вы ступал в роли начальника штаба восстания. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А., с. 142-151.)

Итак, усилиями следователей при фальсификации "дела Ольдерогге" была нарисована "чудовищная" картина суперковарного заговора военспецов против советской власти. Вскоре Владимира Александровича вынудили подписать "показания" и о якобы имевших место основных направлениях работы организации:

1) агитация в военных школах (имени Каменева, связи, пехотной и артиллерийской), и гражданских вузах;

2) работа в военных частях (4 и 6 железнодорожных, 134, 135 и 136 стрелковых полках 46 дивизии, частях 45 дивизии, 131 полку в Тирасполе), причем в данном случае был указан и ряд командиров этих частей;

3) сотрудничество с организациями кавалерийских подразделений (дивизий 1-го и 2-го конных корпусов в Белой Церкви, Умани и Первомайске);

4) работа с начсоставом запаса (офицерами);

5) антисоветская работа среди населения;

6) повстанческая работа на Левобережье и Правобережье (но поскольку в данном случае Ольдерогге ничего толком придумать не мог, с этим пунктом его оставили в покое).

Далее Владимир Александрович "дал" подробные характеристики "контрреволюционной деятельности" 27 бывших офицеров, представленных в качестве самых активных участников организации. Двенадцатым по счету в этом списке Ольдерогге назвал себя и охарактеризовал свою деятельность. Лично меня этот факт сразу сильно смутил, и вскоре в делах других арестованных я нашел точно такие же списки с характеристиками. По всей видимости, список был составлен следователями, а затем его вложили в дела "руководителей организации".

Но и этого ОГПУ было мало. Еще нужно было доказать связь "контрреволюционной офицерской организации" с подобными граждански ми организациями, "разоблаченными" в Киеве ранее: Союзом освобождения Украины (СОУ) и Промпартией. Ольдерогге заставляли вспомнить каких-нибудь гражданских "заговорщиков" и придумать связь с ними. Впрочем, это было проще, чем "получение инструкций" от вождей белой эмиграции; фамилии руководителей СОУ и Промпартии печатались в газетах, и Владимиру Александровичу нужно было их лишь "вспомнить" и назвать.

Видимо, под давлением следователей Ольдерогге "вспомнил". На допросе от 21 январ 1931 года он заявил, что общался с активными деятелями СОУ Подгаецким, Вобным, преподавателем Политехнического института Литвиненко, "активным шовинистом" Пахаревским и другими. Не важно, что Владимир Александрович не мог сказать, как выглядят эти люди, и объяснить, откуда же он их знает, - "факт" его "связи" с СОУ был установлен. Правда, "успехи" Ольдерогге в контактах с Промпартией были более скромны: на последующих допросах он смог назвать только инженеров Шевченко и Юрченко, а также преподавателя КПИ Усенко.

Через месяц направленность действий следствия и характер показаний В. А. Ольдерогге были кардинально изменены: вероятно, из Москвы пришло указание обратить особое внимание на поиск "руководителей организации" в Харькове. Что ж, сказано - сделано, и уже 21 февраля 1931 года Владимир Александрович "сознался", что Московский центр руководил Киевской организацией через Харьков, где контрреволюционную работу вели помощник командующего УВО С. Г. Бежанов и начальник 1 оперативного отдела С. С. Ивановский. Далее бывший генерал рассказал и о "вредительской деятельности", что в его протоколах допросов также было нововведением. В частности, Ольдерогге "показал", что вредительство якобы осуществлялось в трех направлениях:

а) на железной дороге под руководством начальника военных сообщений УВО В. В. Сергеева, командира 4 железнодорожного полка Белова и начальника школы 6 железнодорожного полка Водопьянова;

б) в инженерном деле, где вредительской деятельностью руководил начальник инженеров УВО Мисюревич, а помогали ему командир 1 понтонного полка Гольдман и инженер 45 дивизии Красавцев;

в) наконец, в только-только созданной системе ПВО, в которой всеми делами заправлял ее начальник, назначенный из Харькова, Скобликов.

Естественно, все указанные "вредители" в прошлом были офицерами.

Показания Ольдерогге также были дополнены "сведениями" об охвате организацией различных регионов Украины: Харькова, Житомира, Одессы, Винницы, Зиновьевска и Днепропетровска.

На этом, похоже, следователи окончательно успокоились и в начале апреля 1931 года оставили Владимира Александровича Ольдерогге в покое. Его заслуги как командующего Восточным фронтом, участвовавшего в разгроме Колчака и Врангеля, орден Красного Знамени - все это осталось где-то там, в далеком прошлом. В тюрьме оказался морально и физически раздавленный человек, обвиненный в создании контрреволюционной организации и подготовке вооруженного восстания против советской власти. В нем уже мало что оставалось от прежнего Ольдерогге, разве что - еще живое тело, которому, впрочем, уже был вынесен пока неофициальный смертный приговор.

"Киевское восстание"

Пока следователи ОГПУ "работали" с первыми арестованными, многие военнослужащие из числа бывших офицеров, похоже, даже не догадывались, что это - конец и для них. Все были искренне убеждены, что если кого-то из их коллег арестовали, на то имелись весомые основания, Радужные заблуждения!

Вот что рассказал на своем первом допросе 13 января 1931 года пребывающий еще в счастливом неведении М. В. Лебедев: "Когда впервые арестовали у нас преподавателей Луганина и Семеновича, то заговорили, что это имеет связь с Промпартией. Однако слухи были разные, и только когда пошли повальные аресты и арестован был Ольдерогге, я впервые услышал от Костко в институте, что Ольдерогге предъявлено обвинение, что он предназначался "командующим армией Освобождения Украины" (может быть и не совсем такое название, но смысл тот же). Я был так удивлен этим, что тут же выразил сомнение, не придумано ли это самим Костко, который отличался всякими измышлениями. Я тут же выразил полную бессмыслицу этого, так как Ольдерогге командовал фронтом в Красной армии, имеет орден Красного Знамени и сейчас занимает почетную, ответственную, и вполне обеспечивающую его жизнь должность".

Впрочем, уже через несколько минут Михаилу Васильевичу следователи "популярно" разъяснили, что Костко не ошибался, и что его, Лебедева, тоже обвиняют в участии в контрреволюционной организации. Естественно, старый генерал, как любой нормальный человек, бурно запротестовал против этих злостных наветов: "Получив теперь от тов. следователя указания, что я обвиняюсь тоже в участии в этой организации, а значит в контрреволюции, я твердо утверждаю, что это совершенна неправда. Ни в какой организации я не только не состоял и не состою, но даже не знал о ней". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 2852(2417), дело Лебедева М. В., с. 31.)

Ну что ж, нормальная реакция, - так говорили все обвиняемые на первых допросах. Лебедев не был ни первым, ни последним. 14 января Михаил Васильевич сделал еще одно заявление о своей невиновности. Но уже 16-го в деле Лебедева появилась скромная записка, озаглавленная "Мое раскаяние", в которой генерал назвал первых пятерых лиц, якобы им "самолично завербованных". А потом посыпались, как из рога изобилия, имена, должности, "обязанности" в контрреволюционной организации.

М. В. Лебедева вынудили "признаться" в том, что он занимался антисоветской работой среди комсостава киевского гарнизона, самолично завербовал 15 бывших офицеров, включая помощника командира 135 стрелкового полка Богданова и комбатов 133 и 134 полков Журавлева, Гусева и Иванова.

Такими же, как и Лебедев, героями пытались быть почти все арестованные военнослужащие Киева. Но, забегая вперед, скажем, что из 121 осужденного командира РККА из бывших офицеров так и "не разоружилось" перед советской властью всего лишь шесть человек: военрук Института сахарной промышленности И. И. Граужис, командир дивизиона 14 артиллерийского полка Н. А. Борисовский, начальник хозчасти 137 полка Н. И. Петрук, преподаватель школы связи П. И. Епанишников, начальник транс портной службы 14 корпуса И. В. Хазов и заведующий военным кабинетом Института сахарной промышленности Б. И. Бурский. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3678, обвинительное заключение по делу "Весна" в частях Киевского гарнизона, с. 125-181.)

К началу февраля 1931 года было арестовано около 150 военнослужащих Киевского гарнизона, в большинстве бывших офицеров. Всего же в частях, расположенных в Киеве, по делу "Весна" проходило 343 человека (как арестованных, так и взятых на учет). Из них 194 человека приходилось на строевые части, 99 - на военные школы, и 50 - на военные кафедры гражданских вузов. "Контрреволюционные ячейки" были "выявлены" в 42 частях, А вот какая картина "заговора" прослеживается по обобщающему делу контрреволюционной организации в частях Киевского гарнизона:
части Киевского гарнизона к-во Руководители организаций
1 штаб 14 стрелкового корпуса 18 "СКОБЛИКОВ. ШЕЛЬБАХ"
2 14 артиллерийский полк 3 ЖУЖКИН, БОРИСОВСКИЙ
3 14 саперный батальон 4 комбат ВОЛКОВ
4 штаб 45 стрелковой дивизии 15 "начштаба УСПЕНСКИЙ, ЧУРСИН, БАТУРОВ"
5 ОРС 45 стрелковой дивизии 1  
6 ком.№1 45 стрелковой дивизии 5  
7 134 стрелковый полк 6 "комбат ГУСЕВ"
8 135 стрелковый полк 11 комполка АННИКОВ
9 45 артиллерийский полк 10 комполка СТУПНИЦКИИ
10 штаб 46 стрелковой дивизии 13 КРАСНОЩЕКОВ, ЧЕБКАСОВ
11 саперная рота 46 дивизии 1 ЖУК
12 136 стрелковый полк 5 комбат СОЛОДЯНКИН
13 137 стрелковый полк 17 комбаты СОЛОВЬЕВ, КАРПОВ
14 46 артиллерийский полк 14 комполка СЕКУНОВ
15 1 понтонный полк 8 комполка ГОЛЬДМАН
16 Днепровская военная флотили 5 начальник флотилии БУЛЫШЕВ
17 4 железнодорожный полк 8 комполка БЕЛОВ
18 6 железнодорожный полк 14 ВОДОПЬЯНОВ и ИВАНОВ
19 6 полк связи 2  
20 118 артиллерийский полк 3  
21 2 отдельный караульный батальон 1  
22 22 пулеметный батальон 1 "комбат ПАГОРСКИЙ"
23 2 топографический отряд 1  
24 6 радиотехнический батальон 1  
25 50 артиллерийский полк 2  
26 управление коменданта города 1  
27 ветеринарная лаборатория УВО 1  
28 военный госпиталь 1  
29 10 прожекторная рота 1  
30 штаб 5 авиационной бригады 2  
31 14 авиационный отряд 1  
32 школа младших специалистов авиации 1  
33 авиационная эскадрилья 2  
34 17 авиационный отряд 1  
35 50 авиационная эскадрилья 1  
36 20 авиационный парк 1  
37 Киевская школа имени Каменева 49 РЖЕЧИЦКИЙ, все преподаватели
38 Киевская артиллерийская школа 25 почти все преподаватели
39 Киевская школа связи 14 ДЬЯКОВСКИЙ, ПЕРЕПЕЧАЙ, почти все преподаватели
40 Киевская пехотная школа 11 МИХАЙЛОВ, ГЛАГОЛЕВ, значительная часть преподавателей
41 городской военкомат 1  
42 133 стрелковый полк (в Коростене) 11 "комполка ЦЕРПИНСКИЙ"

(ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3678, Обвинительное заключение по делу "Весна" в частях Киевского гарнизона, с. 27-28; 29-30.)

Главным пунктом обвинения, предъявленным всем этим командирам, было голословное утверждение о подготовке ими в Киеве и на Украине вооруженного восстания. Интересно отметить, что "план восстания", сфабрикованный сотрудниками ОГПУ, был не лишен рационального зерна. А может, сами же арестованные на допросах составили этот план под давлением следствия? Вряд ли, поскольку в этом плане есть один существенный изъян: восстание должно было начаться с выступления стрелковых полков РККА при подходе к Киеву войск интервентов. Но авторы сего архигениального плана не учли того факта, что с началом боевых действий почти весь Киевский гарнизон оставил бы город и отправился на фронт. Следовательно, это красиво задуманное восстание сразу же полетело бы к черту, так как восставать было бы некому.

Тем не менее, план восстания по сценарию ОГПУ был таков. Весь Киев был разбит на "районные контрреволюционные организации" со свои ми руководителями. Так, капитан Генштаба А. И. Батрук якобы руководил Печерской организацией, полковник Баковец - Подольской, подполковник Сумбатов - Лукьяновской, капитан М. И. Костко - Шулявской, капитан С. Н. Кравцов - Голосеевской, штабс-капитан Л. И. Чижун должен был возглавить повстанцев в центре города. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А., с. 160.)

В роли участников восстания, по версии ОГПУ готовившегося в Киеве, были представлены бывшие офицеры, домовладельцы, представите ли интеллигенции, некоторая часть студенчества. Всего таких киевских "повстанцев" к маю 1931 года ОГПУ "выявило" и арестовало 740 человек. По районам они распределялись так:

1) Петровский - 200,

2) Центральный - 163,

3) Ленинский - 113,

4) Бульварный - 93,

5) Октябрьский - 92,

6) Сталинский - 33,

7) Январский - 18,

8) Куреневский - 11,

9) Святошинский - 6,

10) пригород - 11 (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3678, Обвинительное заключение по делу "Весна" в частях Киевского гарнизона, с. 76.)

К сожалению, доподлинно не известно, какой, так сказать, классовый состав был представлен в этом списке. Но из этих 730 арестованных, по меньшей мере, около 300 в прошлом были офицерами.

Приблизительно такие же расчеты содержались и в показаниях "руководителя восстания" - В. А. Ольдерогге. Там было сказано, что на Печерске и Подоле можно будто бы собрать 350-400 человек, недовольных советской властью (в общем), и еще 100-250 восставших могли дать прочие районы. В сумме выходит 450-650 человек. Если к этому добавить 343 "члена контрреволюционной организации" в частях РККА, то, между прочим, вы ходит очень внушительное число лиц, готовых в любой момент подняться против большевиков. Для сравнения скажем, что во время уличных боев в Киеве в ноябре 1917 и январе 1918 годов число участников противоборствующих сторон было таким же: тысяча-полторы человек. Всех добровольцев Ольдерогге будто бы предполагал вооружить за счет цейхгаузов киевских вузов, в которых было 200-250 винтовок, 5-6 пулеметов и до 100 тысяч патронов. Кроме того, оружием должны были помочь строевые части РККА и в первую очередь - 135 стрелковый полк. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 36, дело Ольдерогге В. А., с. 368-370.)

По плану, сфабрикованному в недрах ОГПУ, в войска восставших должны были входить 2-3 дружины добровольцев (до 80 человек каждая), "Офицерский ударный полк", который якобы предполагалось развернуть на базе 135 стрелкового полка, собственно 135 полк, 1 понтонный, 45 и 46 артиллерийский полки подразделени 134, 136 и 137 полков, а также прочие артиллерийские и инженерные части.

Далее в этом сфальсифицированном документе были названы имена тех, кто будто бы должен был командовать восставшими частями, Командирами дружин и рот "Офицерского ударного полка" автоматически становились руководители районов. Командование над полком должен был принять командир 135 стрелкового полка Г. М. Анников. Его помощник Богданов автоматически становился командиром 135 полка, и вместе с начальником штаба Г. П. Гвинчевским, комбатами Ватральским, Петрицким и Данченко должен был выступить вслед за "Офицерским полком".

Командование 45 дивизией возлагалось на помощника начальника штаба корпуса Баулена, ему должны были помочь сотрудники штаба Батуров и Горушкин. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 36, дело Лебедева М. В., показания Анникова Г. М., с. 159-160.)

Поднять 134 стрелковый полк должен был комбат Гусев, 136 полк - комбат Солодянкин, 137 полк - комбаты Соловьев и Карпов. Наконец, в случае необходимости из Коростеня мог быть подтянут 133 стрелковый полк во главе с командиром полка Церпинским, комбатами Журавлевым и Ивановым.

В общем, при таком раскладе сил в Киеве от советской власти и большевиков не должно было остатьс даже мокрого места. Но все это было всего лишь вымыслом. Во-первых, бывшие офицеры не так уж сильно были объединены между собой, ну а во-вторых, мало кто из них действительно был готов бороться с советской властью. Да, у военспецов были обиды, недоразумения, непонимание, но повстанческих настроений у них не замечалось.

Вот что, например, рассказывал на допросах командир 1-го Понтонного полка В. Р. Гольдман; "Ясказал ему (Гаевскому К.В. - Прим. Я.Т.) о том, что своим положением мало удовлетворен, ибо если сравнить мое положение, как командира отдельной части в Красной армии с тем, что я бы представлял собой, если бы был на той же должности в царской армии, то оно куда хуже обставлено материально; указал я и на то, что служить очень тяжело, ибо всегда надо мной комиссарское око, что у меня недоразумения, вечные нелады с бывшим комиссаром и т. д.".

Но, несмотря на это недовольство, Гольдман честно и старательно исполнял свои обязанности командира полка, и даже неоднократно был отмечен: "Всесоюзные призы, взятые частью, и целый ряд благодарностей различных лиц, вышестоящих надо мной, засвидетельствуют, что и период 1929-31 понтонный батальон и полк выдвинулись в ряд лучших частей Красной армии". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 39(3151), дело Ольдерогге В. А., показания Гольдмана В. Р., с. 447,455.)

Вряд ли такой человек, хоть и бывший кадровый офицер царской армии, был способен поднять оружие против советской власти. И такие, как Гольдман, - почти все "руководители восстания".

Итак, следствие по делу "Весна" в частях Киевского гарнизона подходило к концу. 18 ма 1931 года за подписью начальника Киевского оперативного сектора ОГПУ В. Иванова, его заместителя Кривца и начальника особого отдела Загорского было составлено обвинительное заключение на 121 военнослужащего гарнизона. Разумеется, список открывал Владимир Александрович Ольдерогге - главный киевский заговорщик.

Фиктивный план восстания в Киеве, продиктованный украинскими сотрудниками ОГПУ, можно сопоставить с еще более фантастическим планом восстания в Ленинграде, который фигурировал в "показаниях" арестованных, по "Академическому делу" ленинградских ученых-историков Е. В. Тарле и других. (См.: Академическое дело, 1929-1931 гг., т. 1, вып. 2, Дело по обвинению академика Е.В. Тарле, СПб, 1998,с. 134-136 и др.)

Над "повстанцами" никакого суда не было. Приговоры утверждались списочным порядком. Лишь В. А. Ольдерогге 20 мая был удостоен "чести" быть приговоренным отдельно... к расстрелу. Приговор всей остальной "пачке" был утвержден 23 июня с 14-32 до 17-02. Причем вместе с киевлянами в этот же день приговор был вынесен и большой группе командиров из других городов Украины. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 2, протоколы тройки НКВД УССР № 76/262.)

26 мая постановление судебной тройки коллегии ГПУ по Киевскому гарнизону было переслано из Харькова в Киев. И уже через несколько дней все заключенные, томящиеся в Лукьяновской тюрьме, были подготовлены к отправке на Соловки.

13 человек из общего числа осужденных расстреляли уже на следующий день. Часть - в Харькове, прочих - в Киеве. Ставили их к стенке, как правило, по двое. Так, 24 мая был приведен в исполнение приговор в отношении бывшего генерал-майора, родного брата знаменитого археолога, Е. С. Гамченко и его коллеги И. И. Чижуна. (ГАСБУ, фи, д. 67093, т. 953(3099), дело Гамченко Е. С., с.100.)

Владимира Александровича Ольдерогге расстреляли в Харькове 27 мая 1931 года в 2 часа ночи вместе с бывшим комдивом 44 стрелковой дивизии Ярославом Антоновичем Штромбахом. На казни присутствовал заместитель начальника особого отдела УВО Добродицкий. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 2, протоколы тройки НКВД УССР № 76/262, с. 85.)

Но 121 репрессированным командиром РККА и 730 прочими "заговорщиками" ОГПУ не ограничилось. Дело в том, что на протяжении декабря 1930-января 1931 годов многие преподаватели и командиры были уволены из армии, именно поэтому в число лиц, осужденных но делу Киевского гарнизона, они не попали. Кроме того, часть военных преподавателей гражданских вузов не была учтена при составлении общего приговора на военнослужащих Киевского гарнизона. Также эти люди не значатся в числе 730 повстанцев. Тогда где же они?

Обратите внимание на 343 арестованных и взятых под наблюдение военнослужащих РККА. Если проследить место службы этих лиц, то одних преподавателей военных школ и кафедр получиться 149 человек. Доподлинно известно, что почти все они были арестованы (за исключением военрука Сельскохозяйственной академии Козко, орденоносца, бывшего командира 44 стрелковой дивизии).

23 мая к расстрелу и различным срокам заключения в числе 121 военнослужащего было приговорено 68 преподавателей и служащих различных вузов. Следовательно, "за бортом" осталось около 80 человек. И, поверьте, они не избежали "сурового наказания советского правосудия". Например, также были расстреляны почему-то не попавшие в общий список "активные члены организации", бывшие преподаватели школы имени Каменева Л. А. Луганин, И. А. Батрук и А. А. Мармылев, в то время работавшие в институте народного образования, а их коллега И. Г. Баковец получил 10 лет. Кроме того, попали в лапы ОГПУ преподаватели школы Каменева Халатковский, Н. Д. Хомичевский. Штром, П. А. Станис, преподаватели артиллерийской школы Г. М. Мацкевич и Каменцов, преподаватели школы связи В. П. Ковалевский, Максимов, Ширшов, и многие другие.

Печальной участи не избежали и оставшиеся на свободе командиры различных строевых частей. Почти все они по подозрению в причастности к контрреволюционной офицерской организации были "вычищены" на протяжении 1931 года и затем также репрессированы, но уже в качестве гражданских лиц.

Погром киевского офицерства

Тупое безжалостное истребление киевских офицеров, не служивших в РККА, началось задолго до ареста Владимира Александровича Ольдерогге и раскрутки дела "Весна" на Украине. В конце сентября либо в первых числах октября 1930 года в Киевский оперативный сектор ОГПУ была спущена директива немедленно арестовать всех бывших белых офицеров. Только из проживавших в Киеве более 300 бывших офицеров почти 200 во время гражданской воины служили в тех или иных антисоветских формированиях. Кроме того, множество бывших офицеров проживало на территории Киевского сектора - современных Киевской, Черкасской и части Житомирской областей.

В ОГПУ еще с 1922 года существовал, и каждый год обновлялся список бывших офицеров. К 1930 году сей документ уже насчитывал 56 страниц, содержащих исчерпывающую информацию обо всех бывших офицерах, живших в Киеве и не служивших в РККА. Уже во врем следствия список был приобщен в качестве 2-го тома к делу бывшего полковника И. Г. Рубанова - одного из якобы существовавшей в Киеве офицерской организации. Но в процессе работы этот список найти так и не удалось.

Первый из известных нам арестов произошел 14 октября 1930 года (хотя, скорее всего, аресты бывших офицеров происходили и в предыдущие дни). Сотрудниками ОГПУ был схвачен бывший полковник 11 Чугуевского уланского полка и командир Финляндского драгунского полка Владимир Васильевич Ржевский, в то время работавший заведующим магазином. "На крючке" Ржевский был уже давно, поскольку происходил с территории, отошедшей к Польше, и имел там довольно крупную усадьбу. Поляки признали право Владимира Васильевича на владение землей, и он вел оживленную переписку о продаже усадьбы. Естественно, такая "наглость'' советского директора магазина не могла не привлечь внимание ОГПУ. Впрочем, от Ржевского следователи толком ничего интересного не добились - видать, человеком он был крепким. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 2589(2221), дело Ржевского В. В.)

Кроме Ржевского, были брошены в Лукьяновскую тюрьму и многие другие бывшие офицеры. На каком основании, спросите вы, ведь для их ареста должна была быть хоть какая-то зацепка? Никакой зацепки не было, Аресты проводились очень банально: по имеющемуся списку бывших офицеров. Уже потом, в январе 1931 года, подследственным вкладывались в дела показания В. А. Ольдерогге и Н. И. Минина от 24.12.1930 года о якобы имеющейся в Киеве большой контрреволюционной офицерской организации. Именно эти показания, весьма общего характера, лишенные каких-либо фамилий и малейших намеков на причастность данного лица к организации, становились для бывших офицеров главной уликой, определявшей их дальнейшую судьбу.

Итак, брали всех подряд, причем к бывшим офицерам вскоре присоединялись бывшие домовладельцы, священники, преподаватели, студенты и просто интеллигентные горожане, умудрившиеся пережить гражданскую войну. Арестованные по-разному держали себ на допросах: одни "признавали" свое участие в контрреволюционной организации, другие лишь ограничивались признаниями в собственных антисоветских настроениях (что для многих задержанных было, возможно, правдой). Лишь единицы категорически отрицали свою "контрреволюционную сущность". В не которых случаях именно такая позиция и спасала подследственным жизнь.

Приемы дл "убеждения" арестованных были различные. К "первопроходникам", схваченным ранее других, по ряду косвенных факторов применялись "методы физического воздействия" - дубасили, пока не признаются. Вторую партию жертв уже уговаривали: мол, подпиши, вот ведь и предшественники твои подписали, облегчишь свою участь. А если арестованные упорствовали, уговоры продолжались и в камере, куда подсаживали "раскаявшихся", или даже уже завербованных заключенных.

Нам пришлось изучить дела почти сотни людей, арестованных Киевским сектором. Дела в основном однотипные, но попадались и интересные судьбы. Как пример различных методов следствия, а также поведения арестованных, можно привести дела двух лиц: бывших полковников И. Г. Рубанова и В. И. Шелетаева.

Оба полковника были хорошо известны в Киеве: в конце Первой мировой войны они командовали полками, входившими в состав старого киевского гарнизона, где служило множество горожан. Остатки своих частей командиры 130 Херсонского полка И. Г. Рубанов и 165 Луцкого В. И. Шелетаев весной 1918 года привели в Киев. Война закончилась, на Украине правил гетман П. Скоропадский: жить бы да жить. ан нет, гражданская вой на вскоре захлестнула и Украину.

В октябре 1918 года, когда гетман Скоропадский начал формирование Офицерских дружин для защиты Киева, полковники Рубанов и Шелетаев вновь стали в строй, возглавив отделы (роты) 1-й Офицерской дружины. 14 ноября Ивану Григорьевичу Рубанову было предложено взяться за формирование 2-й Офицерской дружины, на что он сразу же согласился, устроив свой штаб в Художественном училище. В последующие дни через киевские газеты полковник Рубанов обратился к своим сослуживцам с призывом встать в ряды 2-й Офицерской дружины. (См., например; "Голос Киева", вторник, 19(6) ноября 1918 года, №158.)

Конечно, это обращение не могло не сделать имя Рубанова еще более популярным, да и Шелетаева многие знали. Но... в декабре 1918 года немногочисленные Офицерские дружины вынуждены были сдаться украинским войскам Симона Петлюры. Большая часть пленных офицеров была вывезена немцами в Германию, и уже в 1919 году сражалась с большевика ми в составе белых армий под Петроградом и Мурманском. Некоторые, в том числе и Рубанов с Шелетаевым, избежали плена и прятались сначала от петлюровцев, а потом и от большевиков.

В августе 1919 года, когда Киев заняли части Добровольческой армии генерала Деникина, Рубанов с Шелетаевым вновь вышли из подполья: Иван Григорьевич возглавил роту в Киевском Офицерском батальное, Василий Иванович стал дежурным офицером штаба войск Киевской области. Со своими частями в январе 1920 года полковники отступили к Одессе, а далее их судьбы разошлись: Шелетаев остался во вскоре занятом красными городе, а Рубанов эвакуировался в Крым.

Весной 1920 года Василий Иванович Шелетаев вернулся к семье в Киев. При регистрации бывших офицеров арестовывался ЧК, но выкрутился, предъявив поддельные документы о том, что в 1918-1920 годах был счетоводом. С тех пор Шелетаев стал обычным советским служащим: работал счетоводом на Белоцерковском сахарном заводе, в строительном кооперативе, на заводе "Красный Пахарь", закончил в Москве бухгалтерские курсы. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 1330(1158), дело Шелетаева В. И., с. 16-17.) По рассказам дочери Василия Ивановича, которая до сих пор живет в Киеве, он очень много работал, ни с кем не общался, почти никуда, кроме церкви, не ходил.

Другая судьба выпала Ивану Григорьевичу Рубанову. В 1920 году он еще продолжал драться с красными: как преподаватель Корниловского военного училища участвовал в Таманской операции и в обороне Крыма. Затем был в эмиграции: в Константинополе, Галлиполи, Болгарии. В 1922 году Рубанов вступил в Союз возвращения на Родину, почти год ждал раз решения на въезд в Советскую Россию. В октябре 1923 года вместе с прочими белогвардейцами, желавшими вернуться на Родину, Рубанов был вы слан болгарским правительством в Новороссийск. Но большевики транспорт не приняли: у возвращенцев не было соответствующих документов. Ивану Григорьевичу вновь пришлось возвращаться в Константинополь, где советский полпред наконец-то выдал необходимое разрешение на въезд. Лишь в марте 1924 года в Новороссийске Рубанов ступил на родную землю, но вскоре все вновь прибывшие белогвардейцы были схвачены ОГПУ. Разбирательство дела бывшего полковника Рубанова тянулось несколько месяцев, и только в августе 1924 года он был отпущен на все четыре стороны. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 546(630), с. 10-11.)

Итак, после долгих мытарств Иван Григорьевич Рубанов вернулся в Киев. Ревностный христианин, он часто посещал Десятинную церковь, где как-то нос к носу столкнулся с Шелетаевым. Но радостной встречи не вы шло: Василий Иванович по понятным причинам Рубанова "не узнал". Так они, бывшие командиры киевских полков, иногда посещали одну церковь, упорно продолжая "не замечать" друг друга. Лишь в 1928 году Шелетаев как-то догнал на улице Рубанова, извинился за "не узнавание" и сообщил, что арестован один из его однополчан, служивший в РККА, бывший капитан К. Я. Кузнецов. Последний на следствии признался, что в 1918 году служил в Офицерских дружинах и среди прочих имен назвал и Шелетаева. Василия Ивановича вызывали в ОГПУ, и он на всякий случай предупредил об этом Рубанова. Впрочем, история с Кузнецовым не получила хода, а сам он вскоре был отпущен, и более бывшие полковники почти не общались.

По делу "Весна" Иван Григорьевич Рубанов был арестован 25 октября 1930 года. Рубанова взяли по списку, как в прошлом известного киевского военного и белогвардейца. Несколько недель Рубанов держался на допросах, отвергая какие бы то ни было обвинения в контрреволюционной деятельности. "Физические воздействия" и уговоры, похоже, помогали мало. Тогда в камеру к Ивану Григорьевичу подсадили одного из уже сознавшихся арестованных, согласившихся работать с ОГПУ и уговаривать "покаяться" своих товарищей по несчастью. Похоже, этот агент обрабатывал Рубанова достаточно долго, и, к сожалению, его "уговоры" увенчались успехом. По счастливой для нас случайности в деле Рубанова оказалс отчет этого сексота, который будет небезынтересно привести полностью:

"Старшему уполномоченному Харитоновскому

20.11 с.г. я получил от Вас задание осветить и выявить контрреволюционную сущность сидящего в камере 6-4 гр. Рубанова И. Гр. Рубанов И. Г. по его рассказам полковник бывшей царской армии, сражавшийся в белых армиях и эвакуировавшийся с белыми (с военным училищем и юнкерами) из Крыма в Галлиполи и затем в Болгарию. Знает лично Кутепова и Лукомского. Рассказывал их биографии. В 1905 году подавлял восстание на Кавказе, в Батуми. В 1924 году вернулся в СССР. Из бесед с ним, показал себ полным антисоветским элементом, совершенно не разбирающимся в Советской экономике и политике. Думающий, что все равно Советская власть падет, так как без права собственности (у него есть дом) и частной инициативы, государство существовать не может. В своих надеждах на падение Советской власти он настолько упорен, что за 6 лет пребывания в СССР не счел нужным избрать другой работы, как выполнение случайных чернорабочих работ.

Во исполнение данного мне Вами поручени по возвращении в камеру, принял вид человека чрезвычайно потрясенного допросом следователя. Я сообщил, что меня обвиняют якобы в участии в контрреволюционной организации, за которую грозит расстрел, что я ни в чем не виноват, вот теперь со мной будет, и т. д.

Что следователь чрезвычайно строг, что обещает принятие против меня еще более ужасной меры, о которых я ему и даже сказать не могу и пр.

На другой день я рассказал гр. Рубанову, что, якобы, следователь частично рассказал имеющие у него против мен материалы, и я вижу, что против меня есть улики, и что не лучше ли сознаться во всем, поверив следователю о льготах. Гр. Рубанов уверял, что следователь своих обещаний не сдержит, что они пользуются только для вскрытия дела. Что якобы ему при допросе, в случае сознания, тоже обещали льготы, а он уверен, что вот именно тогда его и расстреляют, что он не верит обещаниям следователя. Все время он чрезвычайно волновался, постоянно хватался за голову, приговаривая: "Вот положение, вот ужас".

К концу дня, в течение которого я вел себ человеком, совершенно потерявшим голову, я сказал т. Рубанову: "Иван Григорьевич, я все-таки верю, что в интересах ГПУ действительно облегчить положение сознающихся и тем идущим на встречу следователю и облегчающим раскрытие преступлений, а потому и учитывая угрозы следователя, я решил сознаться. Просил его совета, как поступить. Он сначала насупился и ничего не ответил, только взялся за голову и сказал: "Боже, боже, что с нами дела ют".

Когда же я еще раз спросил его совета, то он мне сказал: "Сергей Андреевич, тяжело давать совет в таком деле, может быть как раз лучше то, что Вы решили, как я могу Вам давать совет, когда я сам не знаю, как поступить, голова идет кругом. Если бы поверил в то, что мне облегчат участь, я подписал бы свое участие в организации, но ведь Вы пони маете, я должен буду потянуть за собой других лиц, кроме того, я должен буду сказать, что я участвовал в организации из-за наживы, и от меня потребуют указания, откуда я получал денежную помощь, а я такой не получал ".

Когда я ему сказал, что я окончательно решил сознаться и писал заявление ГПУ о вызове на допрос, это на него произвело сильное впечатление. Он долго сидел задумчивый. А потом сказал: "Вот теперь, Сергей Андреевич, всем лучше, Вы пришли к определенному решению, сделали решительный шаг, теперь Вам не придется так долго думать и мучиться"

Раньше, в предыдущих беседах со мной, Рубанов рассказывал, что он попал в ГПУ ввиду его связи с некими бывшими офицерами Добровольскими. Говорил, что они арестованы, большие контрреволюционеры, постоянно ругали Советскую власть, и что он с ними встречался. 24.11 1930, Верный". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 546(630), дело Рубанова И. Г., с. 14-19.)

27 ноября 1930 года И. Г. Рубанов подписал "чистосердечное при знание", в котором указал, что частенько бывал в доме С. И. Добровольского (того самого, сошедшего на следствии с ума), и состоял членом "контрреволюционной организации". На последующих допросах Рубанов "признался", что вернулся в Советскую Россию по заданию начальника штаба командира Добровольческой дивизии генерала Б. А. Штейфона дл проведения антисоветской деятельности. Правда, ничего конкретного по этому вопросу Иван Григорьевич, естественно, сказать не мог. Также через Рубанова следователи вышли на "организацию офицеров 130 Херсонского полка", проявлениями каковой стали частые встречи прежних сослуживцев на квартире у Ивана Григорьевича. Кроме того, Рубанов дал показания и на прочих офицеров прежнего киевского гарнизона, живших в городе. Среди них значился и В. И. Шелетаев.

Василия Ивановича Шелетаева арестовали у себ на квартире 10 января 1931 года. Шелетаеву сразу же были предъявлены показани Рубанова о его принадлежности к контрреволюционной организации. Но на это Василий Иванович заявил, что... не знаком с человеком по фамилии Рубанов. Следователям не помогли ни добытые ими показания на Шелетаева его сослуживцев, ни систематические побои (по словам дочери, вся одежда Василия Ивановича, которую как-то передали из тюрьмы для стирки, была завшивевшая и в крови, да и сам он потом рассказывал близким о побоях). Шелетаев упорно стоял на своем: "не был, не служил, не участвовал, не знаю". Не помогла даже очна ставка И. Г. Рубанова и В. И. Шелетаева от 27 февраля 1931 года. Василий Иванович, не смотря на рассказ Рубанова о совместной службе в Офицерских дружинах Деникинской армии, заявил, что впервые видит этого человека, (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 1330(1158), с. 22-24-об.)

Кто же, в конце концов, оказался прав: Рубанов или Шелетаев? Василия Ивановича приговорили к расстрелу 13 марта, Ивана Григорьевича -17-го. И Рубанова через несколько дней действительно расстреляли, а Шелетаева... 14 апреля 1931 года постановлением Коллегии ОГПУ расстрел был ему заменен 5 годами ссылки в Северном крае. Почему? Дело в том, что даже в 30-е годы Коллегия ОГПУ или тройка НКВД не могли приговорить к расстрелу человека, не признавшего свою вину; но поиграть с ним, объявив приговор о расстреле и бросив в камеру смертников - очень даже могли. Так получилось и с Шелетаевым: целый месяц он просидел в камере смертников, но "вспомнить" что-либо о своей контрреволюционной деятельности так и не захотел.

В отличие от Рубанова, Шелетаеву, по словам дочери, досталась необычайная судьба. После отбытия срока ссылки он благоразумно остался на поселении на Севере. Перед Второй мировой войной вернулся в Киев, остался в оккупированном немцами городе, с помощью почты в Швейцарии разыскал семью своего родного брата, расстрелянного большевиками еще и гражданскую войну. Когда же в 1944 году советские войска форсировали Днепр. В. И. Шелетаев не долго думая, бежал на Запад, добрался до Швейцарии, где и умер в семье своего брата счастливым и свободным человеком в 1956 году. Василий Иванович пытался забрать с собой единственную дочь, но она ждала с фронта мужа и осталась в Киеве.

К сожалению, путь Василия Ивановича Шелетаева выбрали лишь единицы. Большинство же, сломавшись под пытками, испугавшись угроз, наконец, наслушавшись "умных" сокамерников, все же подписывало себе смертные приговоры.

Основная масса бывших офицеров и их "подручных" уже к февралю 1931 года была переловлена и дала "нужные" показания. Для всех основным обвинением оставалось участие в контрреволюционной организации. Причем сие участие могло выражаться всего лишь в дружеских вечерах сослуживцев по старой армии, встречах коллег по службе в различных советских учреждениях и просто общении в компаниях, В этом отношении самым эффектным для ОГПУ стало "разоблачение" контрреволюционных организаций различных полков и частей старой армии. Так, своей жизнью поплатились офицеры и военные чиновники 129 Бессарабского, 130 Херсонского, 131 Тираспольского. 132 Бендерского. 165 Луцкого и 166 Ровенского пехотных полков, 33 артиллерийской бригады, 4 тяжелого артиллерийского дивизиона, артиллерийского склада, 4 искровой роты, военно-окружного суда и прочих подразделений старого киевского гарнизона.

Были схвачены даже престарелые генералы, в силу своей дряхлости вообще не способные оказать какого-либо сопротивления советской власти. Под следствием оказались ветераны русско-японской и Первой мировой войн, генералы В. И. Буймистров, В. В. Ранцев, А. В. Брандт. М. Ф. Подерни, М. И. Квятковский, А И. Косяченко. Все они, так или иначе, служили в Красной Армии, затем были списаны в отставку по старости (правда, кроме Косяченко, который еще преподавал в гражданских вузах).

Среди них выделялся Владимир Иванович Буймистров, оказавший немалые услуги советской власти. В гражданскую войну Буймистров командовал 3-й пограничной дивизией, затем был начальником оперативного управления и штаба 12-й и 14-й красных армий, дравшихся на Украине с петлюровцами и поляками. И как же большевики отблагодарили старого генерала? Очень просто - коленом под зад отправили рядовым в армию безработных. Вот что сам Буймистров рассказывал об этом на допросах: "В 1922 году 1 октября, я был уволен по демобилизации с военной службы. Пытавшись в том же году вновь устроиться на службу, я состоял долго на учете Биржи труда, но так, как моя профессия - военная служба - и последняя должность делопроизводителя не могли иметь спроса на Бирже, то я не мог получить должность. Впоследствии, ввиду моего возраста и пониженной трудоспособности, удалось выхлопотать пенсию и я остался жить в Киеве.

Тяжелые материальные условия жизни, естественно, понизили мое прежнее усердие и добросовестное отношение к своим обязанностям и обусловили несдержанность, иногда в разговорах в очередях или с бывшими сослуживцами, высказыва мнения и суждения, порицающие те или иные распоряжения Соввласти, касающиес хозяйственной стороны быта". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 1556(1349), дело Буймистрова В. И., с. 11.)

Такая же, если не худшая участь в советском раю была уготована и товарищам Буймистрова: его бывшие сослуживцы по штабу 14-й Красной Армии Ранцев и Брандт были безработными, а в прошлом преподаватель Киевской школы имени Каменева М. Ф. Подерни работал ночным сторожем в Доме РККА.

В. И. Буймистров достаточно быстро "признался" в том, что также состоял а "контрреволюционной организации". Правда, от этого признания толку было мало: генерал практически ни с кем не общался, и каких-либо серьезных "заговорщиков" назвать не мог. Да и возраст Буймистрова - 63 года - свидетельствовал как раз о том. что даже при всем желании (если бы, конечно, таковое было). Владимир Иванович не смог бы принести советской власти никакого вреда. В общем, пожалели старика, что вообще-то для ОГ ПУ не было характерным, и отправили на свободу с запретом проживания в Московской, Ленинградском областях и на Украине на 3 года. (ГАСБУ, фп. д. 67093, т. 1556(1349), дело Буймистрова В. И., с. 47.) Правда, остальные генералы милости от следователей так и не дождались и получили различные сроки заключения.

Итак, всего в Киеве было арестовано 730 заговорщиков, якобы готовивших восстание против советской власти. Что же это были за люди? Ответить достаточно сложно, поскольку если по осужденным и Киевском гарнизоне существует обобщающее дело, то по отдельно арестованным "рядовым" заговорщикам ничего подобного найти не удалось. Арестовывали их компактными пачками, расстреливали - тоже пачками, но уже по мере "признания" и в силу отсутствия необходимости для следстви продолжения содержания под стражей конкретного человека. Кстати, в отличие от военнослужащих гарнизона, среди которых было всего 13 приговоров к расстрелу, из "заговорщиков" высшую меру получило подавляющее большинство. В тюрьме иx тоже держали отдельно.

Отыскать какую-либо логику в составлении списков арестованных или приговоренных к расстрелу так и не удалось. Напрочь отсутствует и какая-либо систематизаци "заговорщиков". Даже в последние годы, когда

часть дел передавалась из архива СБУ в открытые архивы, порядок в мате риалах так и не был наведен.

Единственный более или менее логически составленный список осужденных совершенно случайно удалось отыскать в деле штабс-капитана П. А. Бржезицкого, хранящемся в бывшем архиве КПУ. Петр Александрович Бржезицкий был арестован 1 февраля 1931 года, на допросах признался, что в гражданскую войну служил в армиях Скоропадского и Колчака, а в 1920-м - в РККА, Также Бржезицкий признал и свою принадлежность к "контрреволюционной офицерской организации".

Уже 6 марта 1931 года на А. П. Бржезицкого и еще 26 человек, арестованных с декабря 1930 по февраль 1931 года дорожно-транспортным отделом ОГПУ Юго-Западной железной дороги, было составлено обвинительное заключение. Вот эти люди:

1) Белолипский Сергей Кириллович, полковник;

2) Волков Михаил Иванович, прапорщик;

3) Щербинский Петр Фотиевич, штабс-капитан;

4) Волков Владимир Иванович, из дворян;

5) Тихомиров Владимир Иванович, профессор;

6) Махорино Сергей Леонтьевич, капитан;

7) Ляпунов Сергей Сергеевич, полковник;

8) Тихомиров Аркадий Иванович, подпоручик;

9) Слясский Николай Павлович, капитан;

10) Парфененко Харлампий Яковлевич, собственник;

11) Левицкий Валериан Порфирьевич, прапорщик;

12) Яковчук Сергей Семенович, прапорщик;

13) Малижановский Николай Федорович, протоирей;

14) Бородин Василий Иванович, бывший купец;

15) Попруженко Вадим Михайлович, поручик;

16) Слушко-Цаплинский Семен Игнатьевич, поручик;

17) Юдицкий Константин Константинович, подпоручик;

18) Левицкий Мелентий Всеволодович, прапорщик;

19) Жуковский Петр Владимирович, белогвардеец;

20) Дубовенко Николай Григорьевич, прапорщик;

21) Безпалов Всеволод Ростиславович, прокурор;

22) Фирсов Николай Андреевич, подполковник;

23) Лященко-Соловкин Петр Дмитриевич, офицер;

24) Лагутин Александр Максимович, военный чиновник;

25) Бржезицкий Петр Александрович, капитан;

26) Мейер Александр Максимович, служащий;

27) Колбасин Анатолий Григорьевич, подпоручик.

(Государственный архив Общественных и политических организаций, ф. 263, оп. 1, д. 58809, с. 20.)

Все эти люди были арестованы в Сталинском районе, на территории которого проходила Юго-Западна железная дорога. Правда, проживали они в разных районах. В данном списке они расставлены в той очередности, в которой были арестованы. Так, полковник С. К. Белолипский и прапорщик М. И. Волков были схвачены еще во второй половине октября, а штабс-капитан Бржезицкий - 1 февраля. В обобщающем деле осужденных по Киевскому гарнизону фигурирует 33 арестованных по Сталинскому району. Следовательно, к 3 марта, времени составления обобщающего дела, еще 6 человек находились под следствием.

Дорожно-транспортный отдел ОГПУ предлагал всех лиц, указанных в списке, расстрелять. По всей видимости, это был первый расстрельный список в деле "Весна". С большей частью заключенных через несколько дней именно так и поступили. Но Бржезицкого почему-то оставили в камере смертников, и 20 апреля приговорили всего лишь к 5 годам заключения. Кроме того, его дело было изъято из пачки криминальных дел, фигурировавших по процессу "Весна".

После 6 марта 1931 года расстрелы продолжались регулярно. Расстреливали почти каждый день от 5 до 20 человек. В середине апреля расстрелы на две недели прекратились: в дело вмешалась судебная тройка при Коллегии ОГПУ, но с 3 мая они продолжились вновь.

Кроме собственно киевлян в городе также велось следствие и по делам лиц, арестованных на территории Киевского оперативного сектора. Причем только одних бывших офицеров было схвачено около ста человек. Арестовывались сельские священники, учителя, недовольные политикой советской власти крестьяне, каковых среди заключенных было подавляющее большинство. Но, к сожалению, нельзя указать даже приблизительной цифры осужденных, поскольку их дела вскоре были изъяты из "Весны" и распылены по различным фондам архивов.

Подследственных из области, как и горожан, расстреливали в Киеве. И большинство арестованных в 1930 и 1931 годах киевлян и жителей пригорода нашли свое пристанище на Лукьяновском городском кладбище, где Киевский оперативный сектор ОГПУ имел дл захоронения собственный участок.

Уничтожение командных кадров УВО

У командующего Украинским военным округом Ионы Эммануиловича Якира были хорошие и дельные помощники, надежные, и, как он мог думать, вполне преданные военспецы. Чего только стоил Сергей Георгиевич Бежанов! Подполковник Генерального штаба, блестящий военный работник, в гражданскую войну возглавлявший оперативные управления 13-й и 14-й Красных армий и войск Главнокомандующего Сибири. Участвовал он и в разгроме войск Петлюры, Деникина, Врангеля, Колчака, Бакича, Унгерна фон Штернберга и Дитерихса, был награжден орденом Боевого Красного Знамени.

Хорошим, дельным штабным командиром был и начальник 1-го (оперативного) управления штаба округа Сергей Степанович Ивановский, Штабс-капитан царской армии, окончивший два курса академии Генерального штаба, Ивановский всю гражданскую войну служил на различных штабных должностях, занимался стратегическим планированием и армейской разведкой.

Основная масса начальников отделов и их помощников в УВО комплектовалась из кадровых офицеров российской армии. Среди них служили и пять генштабистов: бывшие генералы Николай Махров и Евгений де Монофор, полковник Сергей Гершельман, капитаны Владимир Сергеев и Иван Чинтулов. И все это - люди с огромным опытом Первой мировой и гражданской войн.

Зато на должности начальника штаба Украинского военного округа за десять лет после окончани гражданской войны сменилось восемь чело век. Причем, если верить тому, что сказано в показаниях арестованных, часть из них смотрела на это как на обязательное "отбытие" номера для дальнейшего продвижения по службе, другие же просто откровенно тунеядствовали. В общем, не повезло УВО с начальниками штабов, и хотя в большинстве это были дельные военные специалисты, толку от них всегда было мало.

Назначат, бывало, нового авторитетного командира начальником штаба округа, обрадуются штабные: вот, мол, пойдет работа! Ан нет - вы, дорогие, все в округе делали, вот и делайте дальше. Так же получилось и летом 1929 года, когда на должность начальника штаба УВО из Москвы прислали Семена Андреевича Пугачева, бывшего капитана Генштаба, в гражданскую войну командовавшего армиями и штабами фронтов РККА. Многие сотрудники штаба УВО, арестованные по делу "Весна", утверждали, что Пугачев с ленцой взялся за работу и особо не напрягался над графиками, отчетами и мобилизационными планами. Как потом заметил на допросах бывший начальник 3-го управления УВО Владимир Сергеев: "Пугачев жизнью штаба не интересовался, занималс "шутовством". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 175-176, дело Сергеева В. В., с. 845.)

Даже такой знаменитый военный, сменивший в 1930 году Пугачева, как бывший генерал и начальник Полевого штаба РККА Павел Лебедев, решительно отмежевался от какой-либо работы. Сергей Ивановский потом сокрушался по этому поводу на допросах: "Лебедев до его болезни занимался только оперативными вопросами и изучением театра военных действий, кроме того, он был очень замкнут и вообще не играл существенной роли в руководстве штабом". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), протокол допроса С. С. Ивановского, с. 72.)

Понятно, что при таком положении дел полная власть в округе сосредоточилась в руках помощника командующего округом Бежанова и начальника оперативного отдела штаба Ивановского. Они достойно тянули на себе лямку командования округом. Но вечна перегруженность работой, постоянный страх увольнения из армии, желание поделиться с кем-то свои ми проблемами толкнули этих двух командиров на сближение со своими коллегами - старыми русскими офицерами.

Кроме штаба округа в Харькове и окрестностях дислоцировалась 23 стрелковая дивизия, существовали сильные военные кафедры во всех гражданских вузах. Военными руководителями институтов и техникумов состояли недавние сотрудники штаба округа, бывшие кадровые офицеры русской армии. Эти бывшие офицеры часто собирались друг у друга, в частности - у военрука Харьковского института народного образовани Александра Владимировича Веденяева. Сам он на допросах признался, что подобные встречи организовывал, начиная с 1927 года. К Веденяеву приходила вся верхушка УВО, военруки, командиры 23 стрелковой дивизии. Пели старинные военные песни, вспоминали былую жизнь и императорскую гвардию, обсуждали положение в РККА, и, конечно же, говорили на политические темы: не стесняясь в выражениях, ругали советскую власть. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), протокол допроса А. И. Жарова, с. 133.)

Компания харьковских военспецов оформилась довольно быстро: многие были кадровыми гвардейскими офицерами, а это сильно сближало. Сам Веденяев закончил Первую мировую капитаном Лейб-гвардии Гренадерского полка, Бежанов был из гвардейских егерей, Ивановский - павловцем, начальник 3-го управления Владимир Сергеев - финляндцем, начальник 4-го инженерного управления Мисюревич - гвардейским сапером, его помощник Н. П. Кононов - также гвардейским офицером и т.д.

Как здравомыслящие люди, штабные работники УВО отдавали себе отчет в том, что в стране далеко не все нормально, а Украине грозят серьезные социальные потрясения. Это не могло не волновать их.

В показаниях упомянуто о том, что в конце 1920 - начале 1930-х годов в армии продолжалась активная чистка старых кадровых офицеров: оставляли лишь партийцев и "особо преданных". Отсутствие перспектив действовало угнетающе. Каждый командир или ответственный штабной работник со дня на день ждал, когда же его "вежливо" попросят из РККА. Об этих настроениях Сергей Бежанов на допросах рассказывал: "После Октябрьского переворота... я остался добровольно служить в рядах Красной Армии... В течение указанного периода времени я служил вполне добросовестно, но затем, примерно в период с конца 1924 или 1925 в настроениях лично моих, и, как я заметил, настроениях бывших офицеров, с которыми по службе мне приходилось сталкиваться, начинают происходить некоторые изменения. Надежды на поправку режима, которые появились в период НЭПа, не оправдались. Уже было видно, что на смену старым военным специалистам, в том числе и генштабистам, идут новые молодые кадры. Мне тогда казалось, что бывшие офицеры, служащие в Красной Армии, не пользуютс полным доверием, казалось, что пройдет еще год-два, и мы, старые специалисты, будем уже не нужны для армии. Отсутствие дальнейших перспектив начало давить на настроение, лишать энергии в работе", (ГАСБУ, фп, д. 67043, т. 21, дело Бежанова С. Г. с. 88.)

Так бывшие офицеры постепенно падали духом, и, в конце концов, по собственным признаниям на допросах, начали открыто критиковать советскую власть. Эту невеселую компанию и застал приехавший летом 1929 года в УВО Семен Андреевич Пугачев. Кроме нежелания работать, Пугачев любил к месту и без оного язвить по поводу "грандиозных советских достижений", благодаря чему был признан харьковчанами, и. в особенности. Ивановским - "своим". Вот что о своей "вербовке" Пугачев рассказал на допросах: "Во время полевой поездки в начале июня 1929, года при остановке в одной из деревушек Полесья ко мне подошел Ивановский и начал говорить о некультурности населения этого района (Овруч. Словечно), что они живут в условиях Средневековья, что в такой обстановке можно рассчитывать построить социализм не раньше, чем через 100 лет. Я поддержал этот разговор, высказавши мысль, что сами по себе условия не страшны, но что

руководство строительством социализма идет по неправильному пути, в особенности много ошибок и головотяпства допускают местные власти, которые по своей культурности, знаниям и опыту недалеко ушли от самого населения....

В дальнейшем в ходе поездки из бесед с крестьянством я убедился, что крестьянство выражает большое неудовольствие мероприятиями Советской власти в деревне, везде слышались жалобы на недостаток то варов, на отбирание хлеба, несправедливость местных властей при выкачивании хлебных излишков. Вопрос коллективизации сельского хозяйства, который в то время выдвигался во всей широте, встречал резкий отпор со стороны крестьянства, причем при разговорах в большинстве случаев получались ответы: "Вот мы сядем на ваше место, а вы приходите на наше, устраивайте у себ коллективизацию, мы посмотрим, что у вас выйдет, а тогда и сами будем устраивать колхозы...

Лозунг ликвидации кулачества, как класса, встречен был мною, как одно из мероприятий Советской власти, льющих воду на мельницу всех сил, недружелюбно к ней настроенных. Проведение этого мероприятия, связанного с насильственной коллективизацией, вызвало надежды, что крестьянские волнения примут больший размах, и в разговорах с Ивановским мы обменивались мнениями, что в случае, если эти волнения к весне разрастутся и в это время возникнет война, то нам такая обстановка будет на руку... " (ГАСБУ, фп, д. 67093, т.77, дело Пугачева С. А. с. 24, 27, 31.)

Конечно же, нельз утверждать, что в тот момент Пугачев и Ивановский действительно намеревались поднять восстание против советской власти, в особенности - первый. Тем не менее, если исходить из элементарной логики, то они понимали пагубность коллективизации для крестьянства.

В конце 1929 года в Москве по обвинению во вредительстве на строительстве стратегических железных дорог было арестовано несколько сотрудников управления военных сообщений штаба РККА. Естественно, на допросах с пристрастием эти люди "признали" не только свою "вину", но и дали показания на своих коллег. В результате в поле зрение ГПУ попал начальник 3-го управления военных сообщений штаба УВО Владимир Сергеев.

1 августа 1930 года в Бутырскую тюрьму был брошен начальник управления военных сообщений РККА бывший генерал-майор царской армии В. Г. Серебрянников. Первые дни следствия он отпирался от "контрреволюционной деятельности". Но много ли нужно "экспериментировать" над 56-летним человеком, чтобы он "признался" и "покаялся"? И уже 17 августа следователи ГПУ получили небольшой список "махровых заговорщиков", где, между прочим, указывался и Сергеев. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 168(3188), дело Серебрянникова В. Г., с. 48.)

Моментально бежать и хватать Владимира Васильевича Сергеева не стали: зачем, можно ведь понаблюдать за еще ничего не подозревающей жертвой. Но Сергеев оказался слишком осторожным человеком, и был арестован в Харькове 24 сентября 1930 года лишь на основании показаний Серебрянникова.

К чести бывшего в гражданскую войну начальника штаба 16-й армии Владимира Васильевича Сергеева нужно сказать, что долгое время он отрицал соучастие в каком-либо вредительстве или контрреволюционной организации, надуманными следователями. Тем не менее, Сергеева "подловили" на том, что его младший брат, тоже бывший офицер-финляндец, был белоэмигрантом, что в глазах ОГПУ само по себе являлось чуть ли не преступлением. Тут-то за первейшего в Харькове "заговорщика" и взялись серьезно.

Зная об арестах бывших генералов Снесарева и Серебрянникова, Сергеев все время пыталс "перевести стрелки" именно на них. Между следователями Снесарева в Москве и Сергеева в Харькове была постоянная связь, и обоим обвиняемым все врем подсовывали признания друг о друге. О своих товарищах по УВО Сергеев пока не вспоминал. Более того, когда его спрашивали о том или ином деятеле, давал весьма положительные характеристики. Бежанова, например, Сергеев охарактеризовал таким образом; "Тихий, очень деликатный, спокойный человек, по-моему, без своего "Я". Несколько раз бывал у него в семье... но разговоров на политические темы не вел. Он как-то всегда воздерживался высказываться, а если вы сказывался, то всегда в духе "Правды". Так и чувствовалось газетное влияние. К Советской власти относился всегда очень лояльно, но, по-моему, был только "спецом". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 175-176(3133-3134), с. 846.)

10 октября 1930 года Сергеева вынудили назвать первых "членов контрреволюционной организации" в Харькове: Пугачева, Бежанова, Ивановского, военруков институтов Монфора, Чинтулова, Гершельмана. Вскоре к ним добавились сотрудники 4-го отдела штаба УВО Майстрах, Кононов, Какурин, Сыромятников, и... все. ГПУ это абсолютно ничего не дало, поскольку для ареста перечисленных лиц показаний одного Сергеева было мало.

Настал декабрь 1930 года. Сергеев вновь стал упорствовать. Тем временем по Украине уже покатилась волна массовых арестов в среде военных. 4 декабря в Житомире по подозрению в связях с чехословацкой разведкой арестовали командира 44 стрелковой дивизии Я. А. Штромбаха. 7 декабря взяли главного военрука Киева, бывшего командующего Восточным фронтом, разгромившего Колчака, генерала Ольдерогге. Затем арестовали почти всех командиров 30-й стрелковой дивизии во главе с комдивом П. П. Мясоедовым в Днепропетровске. Оттуда начали поступать сведения о крамоле в штабе УВО. Харьковский оперативный сектор ГПУ явно отставал от своих коллег в Киеве и Днепропетровске. Пришлось поднажать.

Серьезных свидетельств против Бежанова и Ивановского пока все равно не было. Киевляне давали показания лишь на своих сослуживцев, а Штромбах долгое время упорно молчал. И органы ОГПУ почти "наобум" арестовали двух помощников Ивановского - Николаева и Аксенова. Вскоре к ним присоединились военруки харьковских вузов Чинтулов, Веденяев, Овечкин и Жаров. Под подозрением находилось еще 39 человек.

По сравнению с Киевом и Днепропетровском улов в Харькове был, мягко говоря, невелик. К тому времени (а речь идет о данных на 7 февраля 1931 года) в Киеве уже "призналось" 68 военнослужащих РККА, в Днепропетровске - 29, планировалось к аресту еще около 200 человек.

Харьковское ГПУ закатало рукава, и... стало наверстывать упущенное. Похоже, оперативники просто озверели от своих "упущений". За считанные дни в Харькове были арестованы почти все (!) сотрудники штаба Украинского военного округа во главе с Ивановским, брошены в тюрьмы все военруки и часть военных преподавателей вузов, взяты под стражу некоторые командиры 23-й дивизии, 5-й авиационной бригады и прочих подразделений.

Позже всех арестовали Бежанова. Особым приказом 31 января 1931 года он был переведен на преподавательскую работу в Москву, где и схвачен 21 февраля. Зная горькую участь своих товарищей, Бежанов начал "колоться" на первом же допросе. Впрочем, почему у Сергея Георгиевича сразу "развязался" язык - доподлинно так и неизвестно.

Ко времени ареста Бежанова в руках ОГПУ уже находились С. С. Ивановский, его помощники, а также ряд военруков и преподавателей. Одни упорно отмалчивались, другие же по разным причинам начали давать "нужные" показания, а некоторые же вообще прямо на допросах предлагали следователям "сотрудничество". (См. например: ГАСБУ, фи, д. 67093, т. 50(39), дело Веденяева А. В., с. 339-341 )

Когда Бежанова доставили в специальный изолятор ОГПУ в Москве, у следователя на столе уже лежал готовый объемистый протокол допроса, составленный ранее на основе показаний коллег Сергея Георгиевича. В последующем же дело Бежанова, насчитывающее 5 томов, стало основополагающим материалом для дела "Весна".

Итак, от Бежанова были получены показания, в которых говори лось, что после приезда на Украину в 1924 году он сразу же попал в круг контрреволюционно настроенных сотрудников штаба: Сергеева, Ивановского, Мисюревича, Монфора, Веденяева и Чинтулова. Будто бы, все они вели "антисоветские" разговоры, ругали большевиков. В 1926 году С. Г. Бежанов ездил в Москву, где видел своего сослуживца по Сибири, преподавателя Военной академии РККА А. X. Базаревского, который якобы завербовал его в уже существующую контрреволюционную организацию.

В признаниях Бежанова, якобы со слов Базаревского, было сказано, что "организация" возникла в 1922-1923 годах в стенах Военной академии, а руководил ею... С. А. Пугачев. Абсурдность сего утверждения была сразу же понятна, поскольку в те годы Пугачев не преподавал в академии, но на такие "мелочи" следователи не обращали внимания. Почему Пугачев, спросите вы? По-видимому, в дело Бежанова это утверждение перекочевало из протоколов допросов С. С. Ивановского, близко общавшегос с Пугачевым в бытность его начальником штаба УВО.

Бежанов также "сознался", что после возвращения из Москвы он "создал" подобную "контрреволюционную организацию" и в Харькове, а установки по ее руководству якобы получал от иногда наведывавшегося на Украину С. А. Пугачева. В конце 1927 года при посещении Москвы Семен Андреевич также якобы сказал Бежанову, что в руководство организацией входят бывший начальник штаба БВО Кремков и... Борис Михайлович Шапошников. Да-да, легендарный Шапошников, полковник Генштаба царской армии и прославленный советский маршал времен Второй мировой войны.

А как же в числе заговорщиков оказался Борис Михайлович? Осенью 1928 года Шапошников приезжал на маневры под Киевом и виделся с С. Г. Бежановым. Об этом знал Ивановский, который на допросе в ночь с 17 на 18 февраля показал, что во время этой поездки якобы Шапошников за вербовал Бежанова. Факт "всплытия" громкой в военной среде фамилии следователями был тут же пущен в оборот, и уже от Серге Георгиевича были получены "дополнительные показания" по этому вопросу. Сам Бежанов на допросах "признался", что получал от Бориса Михайловича некоторые указания: "Первое мое свидание с Шапошниковым на почве контрреволюционной работы было осенью 1928 года во время маневров в Киеве. Здесь Шапошников сообщил мне, что настроение за границей, особенно во Франции, в определенных кругах все больше обостряется по отношению к Советскому Союзу, что в этих кругах все решительно готовятся к интервенции, и что во французском генштабе план этой интервенции, якобы, уже проработан". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 21, дело Бежанова С. Г., с. 102-103.)

Не исключено, что подобный разговор между Шапошниковым и Бежановым был: Борис Михайлович просто готовил своего коллегу к возможности возникновения новой войны. Но этим показания Бежанова не закончились, далее он заявил, что Шапошников якобы планировал поднять восстание навстречу интервентам и захватить власть в свои руки. Как вы понимаете, эти показания для ОГПУ были уже куда более интересными.

Вскоре в показаниях Бежанова стали фигурировать и другие фамилии именитых москвичей, в подавляющем большинстве уже давно арестованных: инспектора инженеров РККА Малевского, начальника отдела 3-го управления штаба РККА Серебрянникова, давно расстрелянного Михайлова (управление военной промышленности), начальников артиллерийского управления Шейдемана и Кремкова, преподавателей Военной академии Смысловского, Свечина, Верховского, Базаревского, Лукирского, Оберюхтина, Шиловского, Новицкого, Троицкого, Какурина, Готовцева и Высоцкого. Кстати говоря, этот список также перекликается с фамилиями, фигурировавшими на допросах С. С. Ивановского. Правда, бывший начальник оперативного отдела в дополнение ко всему дал еще показания и на заслуженного советского военачальника Петина.

Безусловно, следователи не ограничивались "Московским центром", и требовали от Бежанова и Ивановского показания на "руководителей" контрреволюционных организаций гарнизонов Украины, а также членов организации в Харькове. И они назвали таковых (в большинстве, правда, к тому времени давно арестованных): по Киеву - главного военрука В. А. Ольдерогге и бывшего начальника штаба 14 корпуса Попова; по Днепропетровску - комдива 30 Мясоедова и его начштаба Катанского; по Житомиру - комдива 44 Штромбаха; по Виннице - ком кора 17 Василенко, начарта 17 Фридриха, комдива 24 Данненберга и комдива 96 Глазкова; по Полтаве начштаба 25 дивизии Помазкина и военрука Тимофеева-Наумова; по Николаеву начштаба 15 дивизии Кушелевского, по Одессе бывшего начштаба 6 корпуса Кирпичникова и начарта Брамма; по Черкассам начштаба 99 дивизии Коваленко и многих других. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 21, дело Бежанова С. Г., с. 88-132; т. 37, дело Ольдерогге В. А., показания Ивановского С. С. с, 61-85.)

В общем, как видно из списка, работой "контрреволюционной организации" был охвачен практически весь Украинский военный округ во главе с командирами и начальниками штабов корпусов, комдивами и начальниками штабов дивизий.

Кто был заинтересован в разгроме Украинского военного округа - до сих пор неясно. Но после признаний Ивановского и Бежанова на уже арестованных, или еще находящихся на свободе командиров ОГПУ налегло с новой силой. Дабы подробнее рассказать о том, что творилось на Украине той страшной зимой 1930-1931 годов, я попробую описать события в каждом из гарнизонов отдельно. Но перед тем мне бы все же хотелось закончить рассказ о Бежанове и "московских руководителях".

28 февраля в Москве был выписан ордер на арест преподавателя Военной академии (с осени 1930 года) Семена Андреевича Пугачева. При ночном обыске у него забрали ордена Боевого Красного Знамени, Таджикской АССР и два - Бухарской ССР, фотоаппарат (в те годы - большая ценность) и 21 доллар (за что в принципе с ходу давали 3 года). (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 99(77), дело Пугачева С. А., с. 4.)

Что с Пугачевым выделывали на допросах, не известно. Но 11 марта он подписал бумажку под названием "Чистосердечное признание", в которой заявлял, что состоял в контрреволюционной организации, созданной в штабе УВО. На это Пугачева якобы толкнули раскол в партии в 1928 году (борьба с троцкистами), медленные темпы индустриализации и политика ликвидации зажиточного крестьянства. Также Пугачев признался в процитированных выше антисоветских разговорах с Ивановским и собственном тунеядстве на должности начальника штаба УВО. В общем, Семен Андреевич взял на себя грехов более чем достаточно. Подлила масла в огонь и обнаруженная записка, которую Пугачев пытался передать на волю жене: "Милая, славная Ларик. Тяжкое обвинение. Прорывы на службе. Признал себя виновным в преступно небрежном отношении к службе. Обратись к Орджоникидзе с просьбой ускорить разрешение дела, дать возможность дальнейшей работы, загладить вину. Подробности предъявитель. Крепко целую тебя, Митю. Будьте здоровы мои дорогие. До свидания. Твой Семен". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 99(77), дело Пугачева С. А., с. 102.)

То ли "предъявителя" поймали, то ли он оказался обычным агентом ОГПУ, но эта вообще-то невинная записка стала еще одним "козырем" следствия против С. А. Пугачева. Вокруг его шеи стягивалась петля, и спасло его лишь чудо.

ОГПУ переусердствовало и запросило Политбюро ЦК ВКП(б) об аресте самого начальника штаба РККА Бориса Михайловича Шапошникова. Этого не мог позволить даже Сталин, кроме того, какая-то информация о Пугачеве, похоже, таки просочилась к Орджоникидзе. 13 марта в присутствии Сталина, Молотова, Ворошилова и Орджоникидзе была устроена очная ставка Шапошникова и Пугачева с Бежановым. Борис Михайлович и Семен Андреевич дружно изобличили в клевете разбитого морально и физически С. Г. Бежанова, после чего Пугачева отпустили восвояси, а с Шапошникова были сняты все подозрения). (Военные архивы России. - М., 1993. - Вып. 1, - С. 106.)

На руководство ОГПУ обрушился гнев партийного руководства, а следователи этот гнев обратили на Бежанова. Вскоре после очной ставки было составлено обвинительное заключение, где Сергею Георгиевичу инкриминировалось создание на Украине "контрреволюционной организации", в которую входили почти все сотрудники штаба УВО, командиры 7 (Чернигов), 15 (Николаев), 23 (Харьков), 24 (Винница), 25 (Полтава), 30 (Днепропетровск), 44 (Житомир), 45 (Киев), 46 (Киев), 51 (Одесса) и 96 (Винница) дивизий и многих других частей. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 23, дело Бежанова С. Г., с. 563-578.)

Начальник особого отдела УВО Леплевский требовал расстрела Сергея Георгиевича. Единственным, кто попытался спасти Бежанова, был И.Э. Якир. Он обратился к военному прокурору УВО и начальнику ОГПУ УССР Балицкому с просьбой заменить Сергею Георгиевичу высшую меру 10 годами исправительно-трудовых работ. Оба пошли на встречу Якиру. 30 апреля 1931 года военный прокурор сделал на обвинительном заключении помету: "Обвинительное заключение утверждаю. В отношении меры социальной защиты полагал бы применить: высшую меру социальной защиты расстрел с заменой заключением в концлагерь на 10 (десять) лет". К этому же мнению присоединился и Балицкий: "Ввиду искреннего раскаяния и настоятельную просьбу ком. войск УВО передать дл использования (в тюрьме) в качестве консультанта по спец. вопросам - заменить высшую меру наказ. десятью годами (10 г) концлагеря". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 23, дело Бежанова С. Г., с. 578.)

Тем не менее, это заступничество так и не спасло Бежанова, и он был расстрелян вместе с С. С. Ивановским в половине второго ночи 1 июня 1931 года. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 2, протоколы тройки НКВД УССР, с. 89.)

Харьков

Суровые услови следствия почти не оставляли шансов большинству харьковских военных выжить в мясорубке местного ОГПУ. Похоже, январский нагоняй за "торможение" работы не лучшим образом повлиял на следователей. Всех арестованных они сразу же брали в оборот и заставляли подписывать откровенную чушь.

В одном из дел мне удалось найти любопытный протокол допроса бывшего поручика, начальника штаба 20 авиационной бригады Г. И. Веч финского от 10.03.1931, который ярко характеризует методы следствия: "После нескольких дней отрицания факта моего участия в контрреволюционной организации, восстановив в памяти последовательно все важные события из моей жизни за последние 3-4 года, пришел к твердому убеждению, что необходимо со всей полнотой осветить все мне известное об упомянутой организации". Ну и что, спросите вы, банальное начало признания, что дальше? А вот дальше самое интересное. Вечфинский действительно дал требуемые от него показания, и на этом, на первый взгляд, все и закончилось. Но оказалось, что это еще далеко не все...

На следующей странице дела я наткнулся на любопытнейшую собственноручную записку Генриха Иосифовича: "Сегодня, 10 марта, когда следователь оставил меня в своей комнате №6, Харьковского Оперативного Сектора, с часовым, я сделал попытку к бегству из-под стражи. Попытка выразилась в том, что я молниеносно запер дверь комнаты, чтобы никто не мог прийти часовому на помощь, и бросился па последнего с целью обезоружени его и последующего побега с оружием - наганом. Мое покушение не удалось вследствие того, что часовой поднял шум, на который прибежали сотрудники ГПУ, ломившиеся в запертую комнату, а с другой стороны, потому что часовой силою и угрозой оружия вынудил отступить, и, таким образом, он открыл дверь и впустил сотрудников". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 23, дело Бежанова С. Г., с. 416,423.)

Да уж, после всего выше изложенного можно себе только представить, что толкнуло Вечфинского на попытку побега, причем - из комнаты следователя. К сожалению, этому храброму человеку затем припомнили его неудавшийся побег и приговорили к расстрелу.

По всей видимости, с особой жесткостью следователи относились лишь к штабным работникам и военным преподавателям гражданских вузов. К строевым командиром 23 дивизии и случайно попавшим в ОГПУ штатским лицам пытки, похоже, не применялись. Это прослеживается по справке о признавшихся и не признавшихся харьковчанах, вложенной в дело военрука Института народного хозяйства А. В. Веденяева. Суд по документу, вину признало почти два десятка военных и лишь один штатский преподаватель, зато не признавшихся - трое, из них два пожилых профессора Института народного хозяйства, которых, в силу их возраста, сломать было достаточно просто. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 50(39), дело Веденяева А. В., с. 339-341.)

Главным пунктом обвинения для большинства харьковских военных стала подготовка всеукраинского восстания. Впрочем, планы этого "восстания" в пересказе подследственных очень напоминали план мобилизации РККА в случае войны; перенос штаба в Днепропетровск, разворачивание дивизий второй очереди, активное использование громадных запасов оружия, обмундирования и продуктов, хранящихс на территории УВО. О чем же это свидетельствует? Да о том, что арестованных заставляли сочинять какие-то планы восстания, и они, не придумав ничего лучшего, дружно пересказывали мобилизационный план развертывания округа.

Особо преуспел в "организации" восстания арестованный преподаватель Школы червоных старшин В. С. Москаленко. Прежде всего, хочу подчеркнуть, что Москаленко, похоже, под следствием сошел с ума или находился в состоянии невменяемости. Он сочинил просто абсурдный план восстания с грандиозным развертыванием крестьянских дивизий, массовым формированием антисоветских частей и пр. По его словам, Харьковская контрреволюционная организация кроме имеющихся в ее распоряжении регулярных войск, планировала создать 5 повстанческих пехотных и одну повстанческую кавалерийскую дивизию, несколько артиллерийских бригад, развернутых на базе Одесской, Киевской и Сумской артиллерийских школ и отдельных кавалерийских полков, (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 23, дело Бежанова С. Г., показания Москаленко В. С., с. 558-560.)

Также Москаленко дал обширные показания о "заговорщицкой деятельности" почти всех преподавателей Школы червоных старшин и командиров украинских территориальных соединений. Впрочем, именно в этих показаниях ОГПУ не нуждалось: Харьковска Школа червоных старшин была разгромлена почти тогда же, но совсем по другому делу.

Кроме организации восстания харьковчанам вменялась в вину вредительская деятельность в инженерном деле, военных сообщениях и ветеринарии. В последнем случае речь шла о якобы имевших место попытках ветеринарных врачей различных гарнизонов УВО "подсунуть" для питания красноармейцев недоброкачественное мясо. Все три линии вредительства были отработаны ОГПУ самым суровым образом. Проще всего было с сотрудниками управления военных сообщений: их было всего несколько человек, а руководители из Москвы и Харькова давно "покаялись", и дл следователей составление обвинений во вредительстве не представляло особой сложности.

Зато на всю катушку досталось военным инженерам и ветеринарам. Особенно - первым. Дело в том, что так же, как и в случае с управлением передвижений, заговор в Военно-техническом управлении РККА ОГПУ быстро связало с "заговорщиками" на Украине: инспектором инженеров УВО Мисюревичем, выдвиженцем Мултановского дивинженером 23 Л. А. Какуриным и многими другими.

По видимости, особенное внимание следователи ОГПУ обратили на Льва Александровича Какурина, к тому же - однофамильца арестованного известного военного историка и профессора Военной академии. Уже на одном из первых допросов 15 февраля Какурина вынудили дать показания на своего патрона, В. О. Мисюревича. Но, похоже, от Льва Александровича требовали "разоблачить" всю военно-инженерную вредительскую организацию. И Какурин оговорил коринженеров 8 Вехова, 14 Симбирякова, 17 Ференса; дивинженеров 24 Матвеенко, 30 Буданова, 45 Красавцева, 46 Чебкасова, 51 Туманова, 75 Лазаревича. 96 Зелинского, а также ряд военных инженеров из строевых частей. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 23, дело Бежанова С. Г., показани Какурина Л. А., с. 424-434.)

Часть этих лиц была арестована и осуждена на различные сроки за вредительскую деятельность, сам же Какурин получил 10 лет исправительно-трудовых работ.

Почти такая же ситуация сложилась и с Ветеринарным управлением УВО. Правда, показания шли не "сверху", от сотрудников управления, а "снизу" - от ветеринаров Днепропетровского, Винницкого, Киевского и других гарнизонов. В руководстве вредительством в деле поставок недобро качественного мяса призналс помощник начальника управления Е. Я. Мазель, который за это получил 10 лет. Также к различным срокам были осуждены дивизионные ветеринарные врачи Г. Г. Дамрин (из 30 дивизии в Днепропетровске, где вообще был выявлен "заговор ветеринаров"), И. М. Башков (80 дивизия, Донецк), В. В. Мясоедов (25 дивизия, Полтава), Садиков А. А., Одринский П. Д. (24 и 96 дивизии, Винница) и многие другие.

Из всех харьковских военных больше всего повезло командирам 23 стрелковой дивизии, схваченным почти одновременно с сотрудниками штаба и преподавателями. В участии в заговоре обвинялись командиры 68 стрелкового полка Левицкий и 69 Китвейт (австрийский офицер), помощники командиров 67 полка Иванов и Серга, 69 - Попков, а также многие командиры рангом пониже.

Похоже, арестованные военнослужащие 23 стрелковой дивизии в чьем-то лице имели хорошего заступника, поскольку, по всей видимости, их не принуждали признаваться в "содеянных грехах". Более того, на некоторых, как на Сергу, дел вообще не заводили и, в конце концов, отпустили "просто так". Не исключено, что в этом была заслуга командира 23 дивизии, в последующем легендарного советского командарма М. Ф. Лукина, известного своим мужественным поведением в плену в годы Второй мировой войны; может быть, за командиров заступился кто-либо другой. Так или иначе, но 23 дивизия во всем Украинском военном округе осталась единственным "не репрессированным" соединением (правда, это относительно, поскольку почти все взятые под подозрение командиры на протяжении 1931 года были переведены из УВО в другие округа или "вычищены").

Кроме репрессий собственно в среде военнослужащих РККА ОГПУ также не забыло "пощипать" и бывших офицеров, находившихся на гражданской службе. В Харькове их проживало сравнительно немного; до первой мировой войны в городе стоял небольшой гарнизон, и доля его офицеров по сравнению с тем же Киевом была невелика. Немногие вернувшиеся с фронта кадровые офицеры, а также офицеры военного времени, в своем большинстве в 1918-1919 годах ушли к белогвардейцам и петлюровцам. Кроме того, в Харьков, как в столицу Советской Украины, было запрещено возвращаться и реэмигрантам из различных белых армий. Таким образом, к 1931 году в городе проживало не более сотни бывших офицеров, не служивших на тот момент в РККА.

По первоначальному замыслу ОГПУ, руководителем "контрреволюционной офицерской организации" должен был стать инженер авиационного завода, бывший белый офицер П. Г. Матросов. Но он упорно держался на допросах и категорически отрицал свою вину. Тогда на смену Матросову "пришел" преподаватель института Народного хозяйства Владимир Эдуардович Кункевич. В прошлом штабс-капитан 156 Елисаветпольского полка, весной 1918 года Кункевич вступил в Донскую армию, был начальником штаба белогвардейской 8-й Донской казачьей дивизии, с которой участвовал во многих боях с красными. Весной 1920 года в Новороссийске, будучи тяжело больным тифом, Владимир Эдуардович в числе 40 офицеров попал в плен. После выздоровления был мобилизован в РККА, работал топографом штаба 9 армии и преподавателем Чугуевской и Харьковской пехотных школ, так и попал в Харьков. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 33(34). дело Кункевича В. Э., с. 7-12.)

Для ОГПУ биографи Кункевича была идеальной во всех отношениях: белогвардеец, мол, что с него взять? Но Владимир Эдуардович назвал всего несколько фамилий бывших офицеров, решительно ничего не давших. Несмотря на это Кункевича все же сделали руководителем контрреволюционной организации и затем расстреляли вместе со всеми остальными главными "заговорщиками" УВО.

А что же сама мифическая организация? Улов ОГПУ был мизерным, с грехом пополам удалось наскрести по всему Харькову несколько десятков человек, из которых часть так и не созналась в своих "злодеяниях" (кстати, что с ними было дальше - неизвестно, но не исключаю, что их мог ли выпустить, хотя это мало вероятно).

Какого-либо обобщающего дела по Харьковской организации также выявить не удалось. Очень может быть, что этого дела просто не существовало, а арестованных харьковчан осуждали частным порядком, выносили приговоры в виде постановлений тройки НКВД УССР. Чтобы составить хоть какое-то общее представление о "Харьковской контрреволюционной организации", пришлось старательно выписывать все попадавшиеся в протоколах допросов фамилии и сверять их с общим списком осужденных по делу "Весна", Работа осложнялась тем, что в свое время этот список был составлен лишь по первой букве фамилии, т. е. чтобы найти какое-либо лицо, например, Бежанова, пришлось просматривать всех осужденных, у которых фамилии начинаются на букву "Б", и т. д. Тем не менее, удалось выявить 53 харьковчан: 10 из них были расстреляны, 12 (в основном командиры 23 дивизии и лица, связанные с ней) - отпущены, остальные получили различные сроки. Таков итог ликвидации ОГПУ "заговора в штабе Украинского военного округа".

По остальным городам Украины также прокатилась волна массовых арестов бывших офицеров. Но в этих городах очень четко прослеживается два сценария: киевский, по которому расстреливались все офицеры, не служившие в РККА, а также хваталось множество военнослужащих (Днепропетровск, Одесса, Зиновьевск) и харьковский, более мягкий, с арестом лишь "головки" заговора (Житомир, Винница, Николаев, Полтава, Суммы, Стали но). Некоторым особняком стоит гарнизон Чернигова, где репрессии прошли по собственному сценарию.

Чернигов

В гарнизоне Чернигова, состоящем из 7 стрелковой дивизии, ОГПУ выявило "контрреволюционную организацию" еще за несколько месяцев до начала арестов по делу "Весна". В то время, когда Конотопский отдел ОГ ПУ гонял по Черниговщине кулаков, в 20 стрелковом полку 7 дивизии оказалась недостача 300 винтовок, 2 пулеметов, нескольких десятков тысяч патронов, гранат и прочего легкого вооружения. Следователи тут же связали эту недостачу с организацией крестьянского восстания и арестовали командира полка, бывшего полковника и грузинского князя Худобашева, а также его помощника по хозяйственной части Трубицына, в прошлом - донского белого офицера. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3678, приговор по контрреволюционной организации в Киевском гарнизоне, с. 9.) Оба бывших офицера были вскоре расстреляны.

Затем показания на черниговцев начали поступать от арестованных военнослужащих в Харькове и Киеве, а также от комдива 44 Я. А. Штромбаха, который некоторое время командовал 7 дивизией. В частности, Яро слав Антонович показал, что когда он переводился из Чернигова, то якобы оставил во главе созданной им контрреволюционной организации начальника штаба дивизии Ф. И. Трухина и начальника оперативного отдела Малышева. (ГАСБУ, фп. д. 67093, т. 28, дело Штромбаха Я. А., с. 6.) А преподаватель Харьковской Школы червовых старшин Москаленко к этому добавил, что одним из заговорщиков являлся новый комдив Пащенко.

Впрочем, на указанных выше трех руководителей 7 стрелковой дивизии более никто никаких показаний не давал, и их, по всей видимости, не арестовывали. Лишь по Киевскому делу было осуждено два командира из 20 стрелкового полка, в прошлом офицеры Н. А. Дубровский и В. В. Соловьев.

Руководители 7 стрелковой дивизии, несмотря на отсутствие каких-либо весомых показаний по поводу их "контрреволюционной деятельности", в Чернигове не остались: их перевели в различные штабы соединений в России. Здесь к месту будет остановиться на дальнейшей судьбе бывшего начальника штаба 7 стрелковой дивизии Федора Ивановича Трухина, в прошлом - офицера русской армии, служившего в РККА с 1918 года. В 30-е годы он жил и работал в Москве, преподавал тактику в Академии Генерального штаба. В 1940 году Трухин получил звание генерал-майора, 27 июня 1941 года раненым попал в плен, в лагере вступил в антисоветскую "Русскую трудовую народную партию", а затем стал одним из создателей Русской освободительной армии (РОА), занимал пост начальника штаба Власова. 7 мая 1945 года Трухин был захвачен чешскими партизанами и передан красным; казнен в Москве 1 августа 1946 года. (Материалы по истории Русского освободительного движения. - М., 1997. - Т. 1. - С. 396.) Вот такая судьба выпала Трухину: избежал он пули в 1931 году, но все равно попался в лапы следователей НКВД в 1945-м.

Днепропетровск

Дело Днепропетровского гарнизона в общей канве репрессий в УВО почему-то стояло особняком. В Днепропетровске работала отдельная следственная группа ОГПУ. Арестованных военнослужащих 30 дивизии

никуда не везли, а допрашивали на месте, и т. д. Первые сведения о "контрреволюционной организации" в Днепропетровске стали одновременно поступать от подследственных Москвы и Киева. Почему? Так сложилось, что именно в этом городе служило несколько известных военных, не прерывавших общения со своими сослуживцами на всей территории СССР.

Во-первых, на должности начальника штаба прославленной в гражданскую войну в боях против Колчака 30 Иркутской дивизии оставался один из ее создателей - Михаил Владимирович Катанский. В прошлом капитан 22 саперного батальона, коренной петербуржец, Катанский, как и многие бывшие офицеры, в 1918 году вступил в РККА для защиты своей Родины от немецкого нашествия. А дальше... в общем, у него уже никто не спрашивал: хочет он дратьс с белыми, или не хочет. В том же 1918 году Катанского отправили на Восточный фронт, где он долгое время служил на различных штабных и строевых должностях, командовал полками и бригадами, наконец, закончил гражданскую войну начальником штаба 30 дивизии.

И что же? Прошло десять лет, а Михаил Владимирович продолжал быть начальником штаба все той же 30 Иркутской дивизии - никакого повышения, никакой благодарности от советской власти. Естественно, это вызывало недовольство, раздражало, нагоняло тоску. Коллега по несчастью, правда еще более заслуженный, Михаил Муретов рассказывал на допросах о настроениях Катанского: "нам, бывшим офицерам, нет никакого хода в Красной армии, ждать и сидеть сложа руки не приходится". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37, дело Ольдерогге В. А., показания Муретова М., с. 88.)

Как следует из показаний различных арестованных, не меньшее не довольство высказывали и другие днепропетровцы: военрук Горного института С. Д. Михайловский (закончивший гражданскую войну начальником штаба прославленной 27 Омской дивизии), начальник оперативного отдела Н. Т. Николаев (переведенный из штаба УВО), военрук Медицинского института Григорий Коссак (австрийский офицер и знаменитый командир Галицкой армии, приехавший в УССР в начале 20-х годов) и многие другие.

Первым еще по Харьковскому делу был арестован начальник оперативного отдела штаба 30 дивизии Н. Т. Николаев, долгое врем работавший заместителем Ивановского. Затем, уже по показаниям коллег - военруков из других городов - С. Д. Михайловский. А дальше аресты пошли по нарастающей: были схвачены командир 30 дивизии П. П. Мясоедов и начальник штаба М. В. Катанский, большинство командиров полков, батальонов и батарей.

Основные аресты в Днепропетровске пришлись на середину января 1931 года. Как ни странно, арестованные днепропетровцы почти сразу "признавались" в своей контрреволюционной деятельности. Все они говорили о гонениях старого офицерства, репрессиях крестьян, экономических трудностях.

Схваченным военнослужащим 30 дивизии и военным преподавателям гражданских вузов вменялись в вину все та же организация восстания, антисоветская агитация и пропаганда, а также традиционное вредительство. Причем в отношении вредительства - заготовке протухшего мяса и контрреволюционных собраниях - были обвинены почти все ветеринарные врачи Днепропетровска, как военные, так и гражданские: Дамрин, Исполатов, Сагарда, Гаевский, Никольский и другие. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 23, дело Бежанова С. Г., признания Катанского М. В., с. 475-477.)

В руководстве контрреволюционной организацией были обвинены комдив П. П. Мясоедов, М. В. Катанский, военрук Днепропетровского Осоавиахим Л. А. Куплетский и преподаватель Горного института К. Ф. Монигетти, бывший штабс-капитан, в 1919 году некоторое время занимавший должность начальника штаба 14 Красной Армии. Также был арестован и бывший полковник Григорий Коссак, но его уголовное дело вскоре было передано следователям, занимавшимся "разоблачением" Союза Освобождения Украины.

Всего же в Днепропетровске по делу "Весна" было осуждено 34 человека, восемь из них расстреляли. Интересно отметить, что комдив 30 Петр Петрович Мясоедов, также приговоренный к расстрелу, перед исполнением приговора зачем-то был перевезен в Москву. Здесь его и расстреляли 21 июня 1931 года - почти трем неделями позже остальных семи днепропетровцев. (Расстрельные списки. - М., 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 158.)

Житомир

Житомирское дело не менее интересно, чем Днепропетровское, Здесь, по версии ОГПУ, главным "виновником торжества" должен был стать командир 44 Волынской стрелковой дивизии Ярослав Антонович Штромбах. В свое время, будучи молоденьким лейтенантом австрийской армии, Штромбах попал в русский плен. В 1916 году вступил в Чехословацкий легион, формируемый царским правительством из военнопленных чехов и словаков. С легионом, выросшим затем в корпус, Ярослав Антонович участвовал в боях на Юго-Западном фронте. Весной 1918 года, когда корпус уходил в Сибирь, где затем поднял восстание против советской власти, Штромбах перешел в молодую Красную Армию, вступил в ВКП(б), командовал полками и бригадами на Восточном и Кавказском фронтах. За плечами Яро слава Антоновича остались победы над Колчаком, Деникиным и Врангелем. Окончание гражданской войны Штромбах его застало на Украине заместителем командира 23 стрелковой дивизии. Затем около года Ярослав Антонович служил помощником инспектора пехоты 11 Кавказской армии, а в 1921 году он был назначен на самостоятельную должность командира 18 дивизии в Ярославле. В конце 1921 года на несколько месяцев Штромбах ездил в Чехословакию, отдыхал у родителей - этот факт вскоре стал одним из главных пунктов обвинения, как налаживание связей с чехословацкой разведкой.

После возвращения в Советскую Россию Ярослав Антонович окончил курсы усовершенствования комсостава "Выстрел", несколько лет командовал 7 стрелковой дивизией, затем был на Высших академических курсах при Военной академии РККА, где сошелся с бывшим генералом А. Г. Лигнау, которого знал еще по Сибири. В 1929 году Штромбаха вновь назначили на Украину - теперь командиром 44 стрелковой дивизии в Житомире. Перед тем в дивизии возник крупный скандал. На летних маневрах 1929 года комкор 8 И. И. Гарькавый и комдив 44 К. Ф. Квятек, командовавший этой дивизией еще с 1920 года, во время стрельб были замечены в подтасовках: лучшие стрелки стреляли и за себя, и за худших, тем самым принося дивизии в целом высокие показатели. Это было замечено, Квятека отправили командовать 7 дивизией в Чернигов, а Гарькавого отозвали в Москву. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37, дело Ольдерогге В. А., показания Муретова М. В., с. 93-94.)

Итак, летом 1930 года Я. А. Штромбах прибыл в Житомир. Строгий и малообщительный комдив сразу же пришелся по душе многим военнослужащим: он выгодно контрастировал с убывшими "хамами, мало образованными и плохо знающими военное дело" (по отзывам военспецов на допросах) Квятеком и Гарькавым.

4 декабря 1930 года Ярослава Антоновича арестовали. Какой-то чех А. А. Водседалек, арестованный по не связанному с "Весной" делу, "признался", что являетс связным чешской разведки и связан со Штромбахом - ее резидентом. (Сувениров О. Ф. Трагедия РККА 1937-1938. - М., 1998. - С. 47.) Интересно отметить, что в деле Ярослава Антоновича нет ни ордера на арест, ни обычных анкет, ни протоколов допросов. Дело начинается постановлением о начале следствия от... 28 февраля 1931 года! Сразу за постановлением вклеено "признание" Штромбаха в том, что он состоит членом контрреволюционной организации, и является резидентом чешской разведки. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 28, дело Штромбаха Я. А., с. 1-8.) Получается, что Ярослав Антонович держался три месяца, что для 1931 года достаточно долгий срок отрицания навязываемых обвинений.

От Штромбаха следователями были получены показания о том, что он якобы был завербован "руководителем" житомирской контрреволюционной организации, бывшим начальником штаба 8 корпуса Пинаевым и профессором Военной академии Лигнау. Тут следует отметить, что с Пинаевым Штромбах не должен был быть знаком; бывший начальник штаба 8 корпуса был переведен в Ленинград задолго до приезда Ярослава Антоновича. Как руководитель Житомирской организации, Пинаев присутствует лишь в протоколах допросов военрука института народного образования Муретова, оттуда, вероятно, он и "перекочевал" к Штромбаху. Касательно же Лигнау можно сказать, что сам он на допросах в Москве "признался" в вербовке Ярослава Антоновича. По всей видимости, эти показания и были продемонстрированы Штромбаху. Кроме того, арестованный комдив 44 взял на себя сотрудничество с чехословацкой разведкой через некоего Водседалека, которого, как видно из протоколов допросов, Ярослав Антонович видел всего раз в жизни, и толком не помнил. И... это почти все: более от Штромбаха ничего "интересного" следователи не получили. Но и собранных "признаний" хватило на то, чтобы вскоре приговорить доблестного интернационалиста Штромбаха к расстрелу.

А как же мифическая Житомирская организация? После неудачи с Ярославом Антоновичем, руководить ею следователи "поручили" военруку ИНО М. В. Муретову, человеку, даже более заслуженному, чем Штромбах.

Бывший капитан Лейб-гвардии Егерского полка, друг и сослуживец С. Г. Бежанова, Михаил Владимирович Муретов одним из первых офицеров вступил в РККА. Естественно, причина была традиционной - защита от немцев. И, как всегда, уже в гражданскую войну Муретова не спрашивали, хочет он воевать с белыми или не хочет, отправили на Восточный фронт - и все. В лице Муретова командование Восточным фронтом получило блестящее пополнение: он тут же взялся за формирование новых частей, стал крестным отцом прославленной 24 Симбирской Железной стрелковой дивизии, одного из самых любимых соединений Ленина, В этой дивизии в 1919-1920 годах Муретов был начальником штаба, а с 21 июля 1920 года стал ее ком дивом. Не за страх, а за совесть он дрался с колчаковцами, поляками и петлюровцами.

Но закончилась гражданская война, и Муретова поочередно стали смешать с ответственных должностей. 19 февраля 1921 года Михаила Владимировича с понижением назначили начальником штаба 25 Чапаевской стрелковой дивизии, затем перевели на такую же должность сначала в 15-й, затем - 44 дивизии. Конечно же, было обидно, но Муретов считал эти понижения явлением временным. В 1925 году Михаил Владимирович отправился в Москву на Высшие академические курсы, а когда через год вернулся в Житомир, оказалось, что места в армии ему уже нет. Комкор Гарькавый решил, что бывшие офицеры, в особенности гвардейские, Советской власти не нужны.

Так Михаил Владимирович Муретов стал военным руководителем Волынского института народного образования в Житомире. Учил студентов, поддерживал отношения с сослуживцами по 44 дивизии. Это его вскоре и погубило.

Муретова арестовали в середине января 1931 года (в деле Муретова ордер на арест отсутствует) с подачи коллег-военруков из других городов. На первых допросах Михаил Владимирович отрицал свою вину, но затем сдался и 2 февраля подписал заявление, в котором признавал себ руководителем Житомирской контрреволюционной организации. Кроме того, Муретов дал показания на бывшего начальника штаба 8 стрелкового корпуса, военрука Ленинградского института связи Г. А. Пинаева, начальника оперативного отдела штакора И. П. Зелинского, дивинженера 44 М. Ф. Коробейникова, а также ряд других командиров дивизии и военных преподавателей. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 1930(3066), дело Муретова М. В.)

Всего же по делу Житомирской организации был осужден 21 чело век. Трое из них, Муретов, Зелинский и Коробейников, получили по 10 лет исправительно-трудовых работ. Ярославу Антоновичу Штромбаху тройка НКВД УССР вынесла отдельный приговор - ему дали высшую меру наказания. Бывший комдив 44 стрелковой дивизии был расстрелян вместе с В. А. Ольдерогге в Харькове 27 мая 1931 года в два часа ночи. (ГАСБУ, фп, д. 67093. т. 2, протоколы тройки НКВД УССР, с. 85.)

Бывший начальник штаба 8 стрелкового корпуса Георгий Андреевич Пинаев также был осужден, но отдельно от "коллектива". Из Ленинграда ею вызвали в Москву, где и арестовали. Вскоре Пинаеву дали 5 лет исправительно-трудовых работ.

Одесса

Аресты бывших офицеров в Одессе прошли достаточно банально. Похоже, в распоряжении Одесского оперативного сектора ОПТУ, охватывавшего также Николаев и Зиновьевск, были полные списки бывших офицеров, как и в Киеве. Именно по этим спискам и производились аресты.

"Паровозом" одесского дела стал бывший полковник и заместитель директора Одесского кадетского корпуса В. А. Бернацкий. Арестованный в конце декабря 1930 года, он дал обширные показания о составе и деятельности якобы существовавшей в городе "контрреволюционной офицерской организации".

По сценарию ОГПУ, костяк организации должны были составлять преподаватели Одесских пехотной и артиллерийской школ. В основном это были генералы и офицеры, какое-то врем служившие в различных белых армиях. К 1931 году большая их часть преподавала в гражданских вузах или находилась в отставке. Эти офицеры якобы готовили традиционное для "Весны" восстание с целью захвата города в преддверии наступления интервентов.

Кроме Бернацкого в руководстве заговором также был обвинен бывший полковник и начальник Одесской пехотной школы РККА П. Е. Зеленин. На нем, кроме того, "висела" служба в Добровольческой армии и возвращение на Родину в 1921 году. Правда, в отличие от Бернацкого, на допросах Зеленин долгое время вел себя мужественно, и, как видно из его дела, был просто раздавлен следствием. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 944-946(791-793), дело Зеленина П. Е.)

Вскоре от арестованных бывших преподавателей пехотной и артиллерийской школ следователи получили показания на практически всех командиров 51 стрелкой дивизии из числа офицеров. Благодаря этому, "реальности" восстания была придана еще более мрачная окраска. К арестованным командирам РККА добавилось и около 200 (по моим подсчетам) генералов и офицеров из запаса, также обвиненных в участии в заговоре. Из известных военных, попавших в лапы ОГПУ в Одессе, можно назвать бывшего генерал-лейтенанта Генштаба Н. В. Родкевича (отца известного полковника-генштабиста Н. Н. Родкевича, также репрессированного по делу "Весна"), генерал-майоров Аргамакова (прежнего начальника артиллерийской школы), А. А. Рябинина-Скляревского (в то время известного украинского историка), Стааля, Брылкина (юриста), полковника Генштаба М. А. Загороднего.

В причастности к контрреволюционному заговору были обвинены и умершие в Одессе за несколько лет до того известные в Первую мировую войну генералы Генштаба Г. А. Путята и В. П. Сушков.

Впрочем, в Одессе следователям ОГПУ далеко не от всех арестованных удалось получить "чистосердечные признания". На допросах стойко держались некоторые командиры 51 стрелковой дивизии, выдержали все пытки, но не сдались престарелый генерал Родкевич и Александр Александрович Рябинин. Тем не менее и тех, кто признался, было вполне достаточно для окончания объемистого одесского дела.

Всего в Одессе был осужден 41 военнослужащий в основном из числа бывших офицеров, а также около 200 кадровых военных, находившихся в запасе или отставке. Из числа лиц, состоявших на службе в РККА, четверо были расстреляны: П. Е. Зеленин, В. А. Бернацкий. преподаватель А. А. Куприянов и бывший подполковник М. П. Мебус, в 20-е годы командовавший 80 стрелковой дивизией в Сталино. Зато бывшим офицерам, арестованным на гражданке, досталась с лихвой: почти все они, как и киевляне, были расстреляны.

Зиновьевск

Мелкий уездный городок Зиновьевск, гордо именовавшийся до революции Елисаветградом, в 1931 году дал ОГПУ почти столько же арестованных офицеров, что и Одесса. В наши дни этот город называется Кировоградом и является областным центром. Откуда же в заштатном городке оказалось так много офицеров?

Есть два объяснения этому обстоятельству. Во-первых, до революции в городе находилось знаменитое Елисаветградское кавалерийское училище - одна из трех кузниц кадров русской кавалерии. В училище преподавали известные кавалерийские генералы и офицеры, которые после гражданской войны остались в родном городе. Во-вторых, уже при большевиках в Зиновьевске открылась Украинская кавалерийская школа имени Буденного, на укомплектование которой пошли преподаватели как бывшего Елисаветградского училища, так и Новочеркасских кавалерийских курсов. В-третьих, после гражданской войны в город вернулось множество бывших белых офицеров, которым было запрещено проживание в черноморских городах, либо которые в свое время окончили Елисаветградское училище.

Эти три фактора и стали причиной появления в Зиновьевске более 200 бывших офицеров, как пребывавших на военной службе, так и давно зачисленных в запас. Из воинских частей кроме кавалерийской школы в городе находились 43 стрелковый полк 15 дивизии и 7-я авиационная бригада, находящаяся в стадии формирования. Большого числа "заговорщиков" эти части дать не могли, поэтому в Зиновьевске ОГПУ сделало ставку на офицеров запаса.

В "руководстве" зиновьевской "контрреволюционной офицерской организацией" был обвинен бывший помощник начальника Елисавтградского кавалерийского училища и Украинской школы полковник Генштаба А. С. Карпенко. На допросах с пристрастием Карпенко "признался", что кроме него в организацию входили все без исключени преподаватели Украинской кавалерийской школы.

Зиновьевское отделение Одесского сектора ОГПУ имело в своем распоряжении список всех бывших офицеров, проживающих в городе. И вскоре почти все лица, значившиеся в списке, попали в кутузку как участники организации полковника Карпенко. Кроме того, зиновьевские следователи действовали четко в соответствии с киевским сценарием, и хватали представителей интеллигенции, бывших домовладельцев, священнослужителей и учителей. Также были арестованы и военнослужащие расположенных в Зиновьевске частей. 8 общем, в этом уездном городке прошел грандиозный погром.

Как и во всех остальных городах, "члены" зиновьевской контрреволюционной организации обвинялись в попытке организации вооруженного восстания при якобы планировавшемся наступлении Польши и Румынии. По сценарию, рожденному в недрах Зиновьевского ОГПУ, весь город был разбит на 7 боевых участков, где с началом войны должны были быть созданы офицерские дружины. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 2020(1701), дело Лящева А. В., с. 102-108.)

Почти все подследственные признали свою вину. Среди арестованных в Зиновьевске кадровых военных можно назвать генерала А. В. Вишневского, полковников Б. А. Свидло, И. П. Леви, А. А. Рыбицкого, В. И. Федяя. В свое время все они были известными кавалерийскими командирами русской армии.

По Зиновьевскому делу было осуждено 9 военнослужащих (хотя арестовывалось намного больше, да Харьков порешить всех почему-то не позволил) и около 200 "заговорщиков", большую половину из которых составляли бывшие офицеры. Военнослужащие получили различные сроки заключения, прочие же, судя по отрывочным данным, содержащимся в документах, в большинстве были приговорены к расстрелу.

Николаев

Несмотря на то, что Николаев входил в зону Одесского оперативного сектора ОГПУ, погром офицерства здесь не приобрел тех колоссальных размеров, которыми были отмечены Одесса и Зиновьевск. Долгое время этот город оставался в тени дела "Весна", и аресты начались в нем лишь в середине февраля 1931 года.

Еще до начала процесса по делу "Весна" николаевское отделение ОГПУ арестовывало некоторых бывших белых офицеров. Так, 10 декабря 1929 года был схвачен мастер судостроительного завода имени Марти Н. А. Рябинин, бывший капитан 2 ранга, начальник штаба Черноморского флота у А. И. Деникина. (Рутыч Н. Биографический справочник... - М., 1997. - С. 211.) Дальнейшая судьба Николая Александровича Рябинина неизвестна.

Первые показания на военнослужащих николаевского гарнизона были даны в Киеве и Харькове во врем допросов "членов" местных "контрреволюционных организаций". В частности, были получены показания коренного киевлянина, командира 15 артиллерийского полка И.В. Иванова, переведенного и Николаев в 1926 году. Его хорошо знали и помнили в Киевской школе имени Каменева, и не мудрено, что из всех николаевцев Иванов был арестован первым.

Затем некоторые "признания" были получены от арестованных в Одессе и Зиновьевске. На основе собранных "материалов" в феврале 1931 года ОГПУ начало производить планомерные аресты военнослужащих из числа бывших офицеров, служивших в 15 стрелковой дивизии, расположенной в Николаеве. Часть схваченных офицеров вывозилась в Киев, где и допрашивалась в Лукьяновской тюрьме.

По приезде в Киев арестованные сразу же помещались в камеры к уже "признавшимся" киевлянам. Это, а также жесткие методы ведения следствия киевскими следователями, сделали свое дело, и николаевцы начали давать "показания". Например, арестованного начальника штаба 15 дивизии А. В. Кушелевского уговорили "признаться" специально подсаженные в камеру уже "разоружившиеся" бывшие военнослужащие киевского гарнизона. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 1517(1328), дело Кушелевского А. В.)

Всего по николаевскому гарнизону было осуждено восемь человек, двое из них, начальник штаба 44 стрелкового полка Э. А. Клекль и военрук Осоавиахима Н. М. Матвеев были расстреляны. Кроме того, в городе было арестовано еще двое офицеров: служащий завода имени Марти подпоручик И. Д. Коматовский и ответственный секретарь Осоавиахим И. М. Водянский, которые получили различные сроки заключения. Не исключено, что во время арестов по делу "Весна" в Николаеве были схвачены и другие бывшие офицеры, но об этом ничего не известно.

Винница

Аресты в винницком гарнизоне сильно отличались от погромов бывших офицеров в других городах. Во-первых, в этом городе хватали только военнослужащих РККА, и об арестах офицеров, находящихся в запасе, ничего не известно. Во-вторых, изначально главным направлением "деятельности" местной "контрреволюционной организации" считалось вредительство в ветеринарном деле.

Помощник начальника ветеринарного управления штаба УВО Е. Я. Мазель долгое время служил в Виннице, и у него остались теплые взаимоотношения с коллегами. Кроме того, с винницкими ветеринарами частенько пересекались днепропетровцы. Они и дали первые показани на винницкую "организацию". В то время в городе дислоцировался один из самых крупных гарнизонов УВО, включавший: штаб 17 корпуса, 24 и 96 стрелковые дивизии. Кроме того, под юрисдикцию Винницкого оперативного сектора ОГПУ подпадала и Умань со штабом 1 конного корпуса Червоного казачества, частями 1 и 2 кавалерийских дивизий.

Первые аресты ветеринарных врачей в Виннице и Умани были про изведены в середине января 1931 года. Через арестованных ветеринаров следователи вышли на сотрудников штабов и служащих из числа бывших офицеров во всех стрелковых, кавалерийских и артиллерийских частях. Также основанием для арестов послужили "признания" в контрреволюционной деятельности начальника штаба 2 кавалерийского полка Ф. Т. Субботовского, долгое время преподававшего в школе имени Каменева и арестованного по киевскому делу.

По всей видимости, ОГПУ получило четкую установку любыми путями дискредитировать комкора 17 М. И. Василенко, в прошлом подполковника Генштаба, в 1918 году служившего у белых. Под него и "копали", собирая материалы в Виннице и Киеве. Но свидетельства эти были не со всем те, которые требовались ОГПУ. Вот что, например, рассказал о Василенко В. А. Ольдерогге: "Об участии в организации бывшего комдива 45 Василенко Матвея Ивановича я никаких данных не имею, хотя много работал с ним на Осоавиахимовской работе. Василенко - выдающийся командир с большими организаторскими способностями, твердой волей и вполне самостоятелен; слышал, что он служил у белых, но лично с ним разговоров по контрреволюционной организации не имел". (ГДСБУ, фп, Д. 67093, т. 36, дело Ольдерогге В. Л., с. 243.)

Более удачные дл ОГПУ показания на Василенко "предоставили" военнослужащие Винницы, но комкор так и не был арестован: похоже, где-то "сверху" дали отбой. После этого следователи переключились на штабы 17 и 1 кавалерийского корпусов. В 17 корпусе из видных военспецов были арестованы начальник артиллерии Г. Ф. Фридрих и начальник штаба 24 Железной дивизии Н. 3. Дондаров (между прочим, боевой офицер, к концу Первой мировой войны, в 25 лет, имевший чин подполковника и орден Святого Георгия 4 степени).

Из числа червоных казаков в тюрьму попали также заслуженные военные. В частности, в лапах следователей оказался начальник штаба 1 кавалерийской дивизии А. Н. Павлов, за заслуги в гражданскую войну награжденный орденом Боевого Красного Знамени, и помощник начальника оперативной части штаба корпуса А. К. Семанов, в 1920 году занимавший должность начальника штаба 3 конного корпуса Г. Д. Гая.

Всего в винницком гарнизоне было арестовано 25 человек. Еще почти на 50 бывших офицеров, служивших в 17 и 1 конном корпусах, ОГПУ получило обширные показания. Из числа не арестованных военнослужащих уже к июню 1931 года две трети было уволено из РККА. Комдивы 24 Данненберг и 96 Глазков были переведены в округа на территории России, а комкор М. И. Василенко назначен на преподавательскую работу в Военную академию РККА, и более на командные должности не возвращался.

Из числа арестованных военнослужащих винницкого и уманьского гарнизонов на Украине было осуждено 24 человека. К расстрелу приговори ли лишь одного из них, военного врача 96 дивизии Кривеня-Крицкого. Бывший начальник штаба 24 дивизии Н. 3. Дондаров, по всей видимости, был вывезен в Москву, и чем закончилось его дело - не известно.

Сталино

До революции в Донецком бассейне Украины почти не было крупных военных гарнизонов, следовательно, не могло быть и коренных жителей из числа бывших офицеров. Поэтому репрессии в Сталине и других шахтерских городах касались в основном бывших офицеров из числа военнослужащих РККА и инженеров горного дела.

Первыми были арестованы военруки местных вузов и бывшие офицеры, занимавшие военно-инженерные должности в РККА. Почему? Дело в том, что показания на сталинцев были даны их коллегами военруками и военными инженерами из других городов. Всем арестованным вменялось в вину вредительство и создание контрреволюционной организации. Но на "организацию восстания" они не потянули: даже в ОГПУ было понятно, что организовать что-либо подобное в шахтерском районе, слывшем прокоммунистическим, просто невозможно.

"Руководителем" местной "контрреволюционной организации" был назван схваченный раньше всех военрук Горного института В. В. Виноградов. Бывший полковник кавалерии русской армии, Виктор Васильевич примкнул к большевикам еще в 1917 году. В то время он был начальником штаба 106 пехотной дивизии, находившейся в Финляндии. Командовал дивизией член ВКП(б) с 1917 года полковник Генштаба М. С. Свечников. Частям Свечникова и Виноградова пришлось вести напряженную борьбу сначала с немцами, а затем - белофиннами. В 1918 году на базе остатков дивизии был развернут штаб финской Красной гвардии, а Виноградов стал ее начальником штаба. Несмотря на хорошее руководство и поддержку со стороны Советской России, финские большевики потерпели жестокое поражение в боях с белофиннами генерала Маннергейма. Сам Виноградов попал в плен, откуда смог выбраться лишь почти год спустя. В дальнейшем же жизнь Виктора Васильевича была неразрывно связанна с РККА, и вот - арест, обвинение в создании контрреволюционной организации...

Всего по сталинскому делу было арестовано 7 военнослужащих 80 стрелковой дивизии, 5 военруков и военных преподавателей. Все они под давлением следствия признали свою вину и получили различные сроки заключения. Кроме того, на шахтах были схвачены еще два бывших офицера из числа горных инженеров, которые получили по 10 лет исправительно-трудовых работ каждый.

Полтава и Сумы

Репрессии в отношении бывших военнослужащих в Полтаве и Су мах были очень похожи и проходили по одинаковому сценарию. Во-первых, а обоих городах чувствовалс киевский след: в Сумском артиллерийском училище преподавал бывший киевлянин и каменевец генерал П. В. Шепелев, а в Полтаве военруком местного института народного образования был близкий коллега Ольдерогге полковник В. З. Тимофеев-Наумов. Во-вторых, "контрреволюционные организации" обоих городов состояли из преподавателей местных военных школ: Полтавской комсостава и Сумской артиллерийской. Наконец, в-третьих, в прошлом указанные преподаватели служили в Полтавском и Сумском кадетских корпусах, откуда организованно пере шли в военные школы РККА.

Аресты в Сумах и Полтаве начались в начале января 1931 года. С первым "руководителем" полтавской "контрреволюционной организации" В. З. Тимофеевым-Наумовым у следователей ничего не получилось: он упорно не хотел "признаваться". Именно поэтому вскоре ему была найдена замена в виде начальника штаба 25 Чапаевской стрелковой дивизии, расположенной в городе, бывшего штабс-капитана Д. Д. Помазкина. ОГПУ установило, что еще до Первой мировой войны Помазкин работал у знаменитого купца и промышленника Саввы Морозова, зарабатывал большие деньги, и поэтому не особо благоволил к советской власти. На Помазкина надавили, и ему пришлось признать все обвинения.

Почти такой же сценарий "разоблачения" прослеживается и в Сумах. Генерал Шепелев категорически отрицал предъявленные ему обвинения, и следователям на скорую руку пришлось искать ему замену. Она вскоре и была найдена в лице коллеги Шепелева Е. Ф. Левенсона, который "признался" в руководстве сумской "контрреволюционной организацией".

Всего по полтавскому делу было арестовано и осуждено 10 военнослужащих (из них пятеро - преподаватели школы), по сумскому - 7 (все - преподаватели). Лишь одного из них, Е. Ф. Левенсона, приговорили к расстрелу. Кроме того, также в Полтаве было осуждено еще 11 бывших офицеров, не служивших в РККА.

Всего в Украинском военном округе к расстрелу и различным срокам заключения было приговорено 328 командиров. Еще почти столько же военнослужащих из числа бывших офицеров были взяты на учет ОГПУ и в большинстве изгнаны из армии в том же 1931 году (в основном это касалось командиров рот, батальонов, батарей и им равных). По моим подсчетам, в другие округа РККА было переведено 70% уцелевших комдивов и начальников штабов, более 80% командиров стрелковых и артиллерийских полков и их помощников. По видимости, после 1931 года в управлениях и частях Украинского военного округа осталось мизерное количество бывших офицеров (едва 4-5 на дивизию). В результате на Украине физически не осталось подготовленных кадров, способных в случае войны возглавить полки, бригады и дивизии. В общем, Украинский военный округ после проведенного ОГПУ дела "Весна" понес очень тяжелые потери в командном составе.

А как же в дальнейшем сложилась судьба бывших военнослужащих, осужденных по делу "Весна"? Киевляне в большинстве были отправлены в Сиблаг и Белбалтлаг, все остальные попали на Соловки, где большая часть заключенных осталась навсегда.

Сведения о военнослужащих и бывших офицерах, "сознавшихся" в своем участии в "контрреволюционной организации"

(на 7.02.1931)

  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
Харьков 8 7 1   8   1 1         6 39
Киев 151 48 20 83 150 8 28 15 21 3 2   73 111
Днепропетровск 50 20 9 21 49   5 13 12       19 99
Одесса 20 11 9   21 1 6 5 1 1     7 43
Житомир 4 4     3       1     1 1 12
Винница 5 5     ?                 34
Сумы 2 1   1 2       1       1 1
Полтава 6 1   5 4   1 1         2 8
Сталино 3 1   2 3   1           2 5
Итого 249 98 39 112 240 9 42 35 36 4 2 1 111 352

1 - всего арестованных, 2 - из них в/с РKKA, 3 - из них б. в/с РККА, 4 - не служивших в РККА; 5 - всего б. офицеров, 6 - из них генералов, 7 - штаб-офицеров, 8 - капитанов и штабс-капитанов, 9 - поручиков и подпоручиков, 10 - генштабистов (не генералов), 11 - морских офицеров, 12 - офицеров иностранных армий (австрийской), 13 - прочих офицеров; 14 - пока не арестованных (составлено мной. - Я. Т.); ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 16, материалы по заговору в УВО, с. 3.

Количество лиц, осужденных на территории Украины по делу "Весна"

Города Осужденных военнослужащих Осужденных членов к/р орг. Всего
Киев 121 740 861
Харьков 40 12 52
Днепропетровск 34 25 59
Одесса 41 200* 241
Николаев 8 2 10
Зиновьевск 9 200* 209
Суммы 7 1 8
Житомир 22 ? 22
Сталино 12 2 14
Полтава 10 11 21
Винница 24 ? 24
Всего 328 1193 1521

Таблица составлена на основе имевшихся в распоряжении автора данных и является далеко не полной в отношении численности осужденных членов контрреволюционных организаций.

* - цифры приблизительные

"Разоблачение" контрреволюционных организаций в Военно-морских силах РККА

Традиционна ненависть представителей всевозможных левых партий к морским офицерам зародилась еще во времена Первой русской революции, когда были убиты, взяты в заложники или выброшены за борт командиры броненосца "Потемкин". В Февральскую революцию морские офицеры также стали первыми жертвами разыгравшейся "стихии". Во время прошедшей в Кронштадте 3-4 марта 1917 года резни погибло около 200 кадровых моряков во главе с командующим Балтийским флотом адмиралом Непениным. (Бьеркелунд Б. Первые дни революции в Балтийском флоте//Военная быль. - Париж, 1970. - №107. - С. 20-25.)

Кровожадность, с которой матросы (приверженцы идей большевиков и левых эсеров) расправлялись со своими офицерами, была не только ничем не объяснима, но и имела явно выраженные черты психической не нормальности. Дошедшие до нас свидетельства матросов, участников тех событий, отличаются какой-то патологической жестокостью и необычайным цинизмом.

Так случилось, что в Киеве доживал свой век бывший член Центробалта матрос Николай Ховрин. После смерти Ховрина в 1972 году в один из районных музеев города попали его неопубликованные воспоминания, которые в годы перестройки очутились в моем личном архиве. Признания матроса Ховрина о событиях на Балтийском флоте в 1917 году полны крови и ужасов. Вот что он вспоминал о погроме морского офицерства: "Вечером 3-го марта, уже после спуска флага, часть нашей команды находилась на баке и перекликалась с командой рядом стоящего корабля "Андрей Первозванный". В это время на баке появился старший офицер Яновский, ненавистный всем без исключения за свой жестокий характер. Что ему было надо, ему, который всегда и везде шпионил за командой? На корабле "Андрей Первозванный " закричали что-то, у нас подхватили, не то "ура ", не то что-то вроде этого (на самом деле матросы призывали к убийствам офицеров. - Прим. Я. Т.). Старший офицер бросился бежать в жилую палубу, матросы за ним. В жилой палубе его схватили и повалили, но он был очень сильный и все вырывался. Тогда кто-то из кочегаров схватил из стоящей рядом пожарной пирамиды кувалду и ударил ею Яновского по голове. С этого все и началось.

Связанна между собою уже не словами, а делом, команда не могла остановиться на этом, но она не знала, что же ей предпринять дальше.

Нервы взвинчены. Кто-то предложил открыть карцер. Потребовали караульного офицера и обратились к нему с требованием открыть карцер. Караульный офицер лейтенант Славинский отказался сделать это, заявляя что-то вроде того, что только через мой труп и т. д. Это дало новую пищу возбужденной команде. Сзади его чем-то ударили. Он упал и встал на четвереньки, говоря: "Ой, позовите скорую помощь". Но тут явилось уже испытанное средство - кувалда, и лейтенант Славинский упал замертво.

Часть корабля взяла его наверх, с тем, чтобы сбросить за борт корабля на лед. Когда стали выносить тело на верхнюю палубу, то, чтобы отдохнуть, отпустили его и положили. В это время он открыл глаза (вероятно, это была уже агония). Кто-то закричал: "Он жив еще, жив!". Тогда двое взяли двухпудовый чугунный балласт и с размаху бросили его ему на голову. Затем бросили тело за борт.

Не окажи лейтенант Славинский сопротивления, я ручаюсь, что его не убили бы. Теперь же получилась лишняя жертва, что дало впоследствии повод обвинять матросов в излишней жестокости.

После расправы со старшим и караульным офицерами, команда бросилась к винтовкам, стоящим в пирамидах в караульном помещении, и, захватив винтовки, побежала на шканцы.

Навстречу выбежавшим матросам выскакивает из своей рубки в валенках, маленького роста вахтенный начальник, мичман Булич. Растопырив руки, он кричит: "Куда вы, сволочи?". Раздается выстрел, и мичман Булич падает убитым...

Войдя в помещение офицеров, матросы направились к каюте ненавистного изверга, командира 2-й роты, лейтенанта Шаманского. Каюта заперта. Постучали. Ни звука. Оттуда раздались револьверные выстрелы, в ответ началась стрельба по каюте.

После непродолжительного времени взломали дверь. Шиманский был еще жив и пытался сопротивляться. Тогда один из матросов воткнул ему в горло японский штык...". (Ховрин Н. В 1917 года во флоте, рукопись, с. 3-6.)

Приведенного отрывка с лихвой хватит, дабы охарактеризовать ненависть "красы и гордости революции" к морским офицерам, которая затем стала характерной дл политики всех большевиков и их приверженцев.

В гражданскую войну красные неоднократно расстреливали бывших кадровых моряков: флота у Советской России почти не было, и морские офицеры ей были не нужны. В частности, только в 1919 году ЧК были сфабрикованы громкие дела заговора в Минной дивизии, "изменника" адмирала Бутакова, организации помощи Юденичу и т. д. По этим делам было осуждено и расстреляно несколько сот человек.

Немногие технические функции, связанные с морским делом, исполняло несколько вступивших в РККА военспецов: адмиралы В. М. Альтфатер и А. В. Немитц, капитан 1 ранга Е. А. Беренс и капитан 2 ранга Э. С. Панцержанский. Этих лиц вполне хватало дл командования тем, что еще называлось Балтийским флотом, а также микроскопическими силами на Черном, Азовском и Каспийском морях.

После окончани гражданской войны большевики вновь занялись чисткой еще оставшегося морского офицерства. Большинство отставных моряков проживало в Кронштадте и Петрограде. Здесь летом 1921 года была проведена тотальная регистрация всех морских офицеров и военных чиновников. Всего на крючок ОГПУ попало 977 человек, в том числе 59 адмиралов и генералов по морскому ведомству, 84 капитана I ранга и полковника, 120 капитанов 2 ранга и подполковников, 440 обер-офицеров, 194 чиновника и 80 гардемарин. Уже 20 и 21 августа 1921 года 329 человек из числа всех зарегистрированных были арестованы, и, по всей видимости, расстреляны. (Волков С. В. Трагедия русского офицерства, неопубликованная монография, с. 213.)

Часть оставшихся на воле офицеров и военных чиновников из числа зарегистрированных ОГПУ была распределена между Балтийским и почти несуществующим Черноморским флотами. Они-то и стали костяком возрожденного российского флота, правда, теперь под знаменем большевиков.

Некоторое время после гражданской войны командующим ВМС РККА был бывший капитан 2 ранга Э. С.Панцержанский, В 1926 году его заменил в прошлом матрос Р. А. Муклевич, гордо названный советскими историками "флагманом-строителем". (Ордынский Н. И. Флагман-строитель //Флагманы. - М., 1991.- С. 101-108.)

Естественно, на самом деле никаким флагманом-строителем Муклевич не был. План грандиозного строительства советского флота родился в Недрах Научно-технического морского комитета, во главе с бывшим контр адмиралом Н. И. Игнатьевым. Комитет состоял из семи секций, в основном возглавлявшихся бывшими морскими штаб-офицерами. Непосредственно над проектом большого судостроения работали начальник штаба Балтийского флота, бывший лейтенант А. А. Тошаков и Н. И. Игнатьев. Этот проект был утвержден Реввоенсоветом СССР 24 августа 1926 года, а вскоре в Ленинграде приступили к исполнению плана судостроения 1-й очереди.

Разработкой нового боевого устава ВМС РККА занимался профессор Военно-морской академии, бывший адмирал Михаил Александрович Петров. Этот устав был рассмотрен и принят Реввоенсоветом 27 февраля 1930 года. В концепцию боевого устава М. А. Петров положил свою известную в те годы работу "Владение морем".

Военно-морская академия - кузница кадров нового флота, также всецело лежала на плечах бывших морских офицеров. Во главе академии стоял профессор Б.Б. Жерве, потомок легендарного защитника Севастополя в Крымскую войну и родственник обвиненных в заговоре бывших офицеров Лейб-гвардии Финляндского полка. Жерве, так же, как и перечисленные выше кадровые моряки, внес посильную лепту в развитие военно-морской мысли. В частности, в те годы он разработал интереснейшую теорию о биологическом характере будущей войны.

Но на фоне внешнего благополучия беспричинные репрессии среди бывших морских офицеров продолжались. Так, 27 февраля 1927 года постановлением коллегии ОГПУ было осуждено 23 кадровых моряка, служивших на Балтийском флоте, обвиненных в создании контрреволюционной монархической организации. 20 из них получили различные сроки, в том числе семеро - 10 лет исправительно-трудовых работ. Самый крупный из них по должности командир 1 дивизиона эсминцев Н. А. Вартенбург (в прошлом - капитан 2 ранга) был отправлен на Соловки сроком на 3 года. Затем же, после отбытия наказания, Вартенбургу накинули еще 3 года ссылки в Сибири и 3 года запрещения проживания в трех крупнейших городах СССР. (Сувениров О. Ф. Трагедия РККА. - М., 1998. - С. 46.)

Следующий виток репрессий во флоте пришелся на лето 1930 года. Эти репрессии крупных военно-морских деятелей были тесно связаны с арестами в Главном управлении военной промышленности: уж больно похожи обвинения. В частности, морским ученым вменялось в вину завышение планов строительства флота, провал ремонта старых кораблей, дороговизна отечественных мин (как вам обвинение?) и торможение разработки хороших торпед. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 15, Отчет по Ленинградской контрреволюционной организации, с. 78.)

Естественно, тут же пронырливые сотрудники ОГПУ обнаружили на Балтийском флоте заговор, во главе которого якобы стояли:

1. Председатель Научно-технического комитета Н. И. Игнатьев, в гражданскую войну арестовывавшийся ЧК за связь с Колчаком. По версии ОГПУ, Игнатьев поддерживал отношения с белоэмигрантами, получал от них задания и пр. Делал он это якобы через сотрудника НТК Г. Н. Пелль, который действительно по делам службы ездил в Париж.

2. Начальник управления Военно-морских сил РККА М. А. Петров, в свое время по настоянию ОГПУ изгонявшийся из армии, "автор знаменитой вредительской теории "Владение морем".

3. Начальник штаба морских сил Балтийского моря А. А. Тошаков, "автор знаменитой вредительской программы "большого судостроения",

4. Начальник Военно-морской академии Б. Б. Жерве, "автор вредительской теории "Биологический характер войны", (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 15, Отчет по Ленинградской контрреволюционной организации, с. 79.)

Первым еще в ноябре 1930 года был арестован начальник штаба Балтийского флота А. А. Тошаков. Затем - Игнатьев и Петров. Ко времени составления отчета по Ленинградской контрреволюционной организации (25 января 1931 года) на воле оставался лишь профессор Б. Б. Жерве, но и он был арестован в начале следующего месяца.

Чем же можно объяснить начавшиеся аресты бывших морских офицеров? Неужели, только тем, что в СССР начался тотальный погром бывшего офицерства? Судя по всему, советское правительство в экономическом отношении так и не смогло вытянуть программу большого судостроения, разработанную Игнатьевым и Тошаковым, Кто же виноват? Ну не большевики же, правда? Тогда кто? Ясно - авторы-вредители. Вот и поплатились они за свой научный энтузиазм.

Всего на протяжении декабря 1930 - января 1931 годов на Балтийском флоте было "разоблачено" 13 "контрреволюционных организаций", арестован 81 человек, из которых 38 в прошлом были офицерами. Еще одна организация была "раскрыта" в Кронштадте, где было схвачен 31 человек. Все эти данные отображены в отчете особого отдела Балтийского флота по состоянию на 25 января, но и в феврале, и весной аресты продолжались.

В том же деле Ленинградской контрреволюционной организации есть обобщающая схема, в которой фигурируют еще не арестованные "заговорщики" в таких частях флота:

а) штаб Береговой обороны: 18 артиллерийская бригада (2 "заговорщиков"), 38 артиллерийская бригада (1), саперная рота (1), 41 артиллерийский полк (2), стрелковый полк (2);

б) корабли Учебного отряда: "Ленинградсовет" (I), "Комсомолец" (1), "Ленинград" (1), "Аврора" (5), "Железняков" (I);

в) бригада эсминцев: "Рыков" (1 "заговорщик" - Зблано), "Энгельс" (Тарасов);

г) бригада заградтралыциков (руководители Никонов и Мамонтов): "25 Октября" (Саков-Сакс), "Змей" (I), "9 Января" (Жуков, Углев);

д) дивизия линкоров: "Октябрьская революция" (Соколов, Черепа нов). (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 15, Отчет по Ленинградской контрреволюционной организации, с.76.)

Разумеется, после арестов указанных в схеме подозреваемых круг "заговорщиков" еще более расширился, правда, насколько - уже неизвестно. Что же инкриминировало ОГПУ всем этим "контрреволюционным группам"? Вот что об этом сказано в отчете:

"1. Штаб флота. "Группировка сорвала мобилизационное строительство по основным его объектам (база подводных лодок, база торпедных катеров), вредила в оперативных планах, запутала всю мобилизационную работу, оставила почти безоружным флот в химическом отношении"...

2. Управление комплектования. "Группировка в основном занималась вредительством по кадрам; всячески протаскивала на руководящую работу классово-чуждых нам людей - дворян, офицеров и т. д."

3. Военно-морска академия. "Группировка вредила, главным образом, по линии подготовки негодных кадров, тормозила и всячески усложняла учебу молодых специалистов, организовала рвачество, ликвидировала, как уже раньше сказано, инженерный факультет Академии. Создала целый ряд вредительских теорий, затуманивая головы которыми, пыталась не допустить проработку нужных вопросов военно-морского строительства".

4. Курсы усовершенствования. "Помимо вредительства по линии учебной части, группа через Михайлова, его жену, была связана с английскими разведчиками, будучи же командующим морскими силами Каспийского моря, Михайлов, вместе со служившим там Самойловым, создали группировку офицеров из командиров Каспийского флота, который они связали с Персидским консулом в Баку, а также с лицами, занимающимися разведывательной работой в пользу Англии ".

5. Бригада миноносцев. "Группировка занималась вредительством по учебно-боевой подготовке бригады, содействовала постоянной текучести личного состава, в результате бригада, если не считать торпедных атак, проводила "занятия" плохо, в нужных действиях почти не натренирована"

6. Бригада подводных лодок. "Характер работы группировки примерно тот же, что и на бригаде миноносцев, т. е. срыв учебно-боевой подготовки".

7. Бригада тральщиков. "Вредительство выражалось также в учебно-боевой подготовке"

8. Гидрографическое управление. "Группировка работала путем использования походов за границу лоцманов, использования нелегально перешедших границу лиц, была связана с финским консульством ".

9. Управление берегового строительства. "Группировка провела ряд вредительских мероприятий по строительству: аэродромов, ангаров, складов и т. д., которые намного понизили боеспособность Балтийской

морской авиации".

10. Морской госпиталь. "Арестованные врачи госпиталя Алтухов, Петерсон и Удальцев пытались создать из военных медицинских работников организацию, "независимую от Советской власти", систематически травили коммунистов - молодых специалистов и вели контрреволюционную агитацию среди медицинских служащих ".

11. Флотский экипаж и сторожевые суда. "Группировка... вела работу по разложению команды, дискредитации командиров и т. д. Помимо этого, группировка занималась спекуляцией биржевыми облигациями займов, распространяемых в указанных частях".

12. Форт "О". "Группировка вела среди личного состава форта троцкистскую агитацию, пыталась спровоцировать краснофлотцев на троцкистские выступления во время Ленинградской демонстрации в Октябре, занималась вредительской работой на форте... "

13. Главный Военный порт. Ветеринарный врач порта пытался уничтожить кронштадтское стадо рогатого скота "путем приписки этому стаду опасной болезни".

14. Кронштадт. "Среди гражданского населения в Кронштадте до последнего времени существовала контрреволюционная организация, которая фактически являлась продолжением работы Кронштадтского отделения "Союза Русского Народа ". Организация включала в себя известную Кронштадтскую секту последователей известного монархиста Иоанна Кронштадтского, все кронштадтское духовенство и остатки людей из бывших, неоднократно подвергавшихся арестам, выселению из Кронштадта и вновь, под разными предлогами туда возвращающихся, купцов, кулаков и офицеров". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 15, Отчет по Ленинградской контрреволюционной организации, с. 81-85.)

Чем закончилось дело "разоблачения" заговора на Балтийском флоте, а главное, сколько лиц было осуждено, к сожалению, неизвестно. Все материалы "заговора" уже в феврале 1931 года были извлечены из общего дела "Весна", и, похоже, хранятся в России. По всей видимости, в архивах ФСБ Москвы или Санкт-Петербурга и следует искать продолжение истории "вредительства" в Военно-морском управлении РККА СССР.

Подобная же волна репрессий прокатилась на едва возрожденном Черноморском флоте, сила которого, правда, едва ли равнялись какой-нибудь мелкой флотилии. В начале 1931 года в Севастополе был арестован 21 человек - в основном, бывшие морские офицеры. Среди них, в частности, были; командир дивизии крейсеров Г. Г. Виноградский, командир дивизиона эскадренных миноносцев Ю. В. Шельтинг, главный корабельный инженер Севастопольского порта С. Н. Котылевский, а также командиры под водных лодок; № 13 - Б. С. Сластников, № 14 - К. К. Немирович-Данченко, № 15 - В. К. Юшко и другие.

Из числа арестованных 15 человек "признались" в членстве в контрреволюционной организации морских сил Черного моря. Трое из них 6 июня 1931 года были приговорены к расстрелу, 12 признавшихся - к 10 годам ИТЛ, не признавшиеся - к более мелким срокам. (Сувениров О. Ф. Трагедия РККА. - М., 1998. - С.47.)

Как явствует из доклада особого отдела Балтийского флота, еще од на контрреволюционная организация была "раскрыта" в морских силах Каспийского моря, правда, насколько она была многочисленной - мне не известно. Всего же, по имеющимся данным, в 1931 году в управлении ВМС, на Балтийском, Черноморском и Каспийском флотах, а также в Кронштадте было репрессировано около 300 человек, из которых более половины составляли бывшие морские офицеры.

Год трагедии РККА: 1937-й, или, может быть, 1931-й?

Маховик арестов бывшего генералитета и офицерства, раскрученный в 1930 году, работал уже без остановок. Чем больше ОПТУ хватало кадровых военных, тем больше расширялся круг еще не арестованных "заговорщиков". Как известно, начальник ОГПУ Генрих Ягода всегда призывал своих подчиненных уничтожить "гидру контрреволюции" вместе со всеми "корешками". Нити к этим "корешкам" все тянулись и тянулись: из Москвы, Ленинграда и Украины они повели в Белоруссию, Центральную Россию и Сибирь.

В мае 1931 года в Москве было принято решение закончить дело "Весна", ограничившись произведенными арестами. Все сведения о "заговорах" бывших офицеров, собранные в других регионах, должны были раскручиваться по собственным сценариям.

На протяжении мая - июля 1931 года были приговорены к расстрелу и различным срокам заключения почти все лица, фигурировавшие по делу "Весна". Но точка на этом в погроме бывшего офицерства поставлена не была. Из дела "Весна" выросло еще как минимум еще три "заговора", подробности которых, нам, к сожалению, не известны.

Во-первых, на основе показаний бывших офицеров, проходивших по делу "Весна", начались повальные аресты в Белорусском военном округе. "Паровозами" нового дела здесь стали военруки местных вузов и сотрудники штаба округа.

Из военных преподавателей, проходивших по новому делу, можно назвать военрука Смоленского университета К. А. Умнова (бывший капитан Генштаба), Минского университета - Петрова, военрука педагогического института в городе Горки (БССР) Немченкова.

В штабе Белорусского военного округа в числе "заговорщиков" фигурировали: помощник начальника штаба округа П. М. Шарангович, помощники начальника 1 отдела Дубский, 4 отдела - Машин, 5 отдела - Усачев.

В войсках округа подлежали аресту прежний начальник штаба 4 корпуса (Витебск) Каховский и новый - Кремков, их помощник А. Г. Кеппен (бывший подполковник Генштаба), начальник штаба 4 Белорусской стрелковой дивизии Смирнов, начальник штаба кавалерийской дивизии в Минске П. Н. Беляев, командир 27 артиллерийского полка Давыдов.

Во-вторых, по материалам дела "Весна" начались аресты в центральных регионах. В частности, имеются сведения о том, что ОГПУ на крыло крупную "контрреволюционную организацию" в Воронеже. Уже по состоянию на февраль 1931 года здесь было арестовано 17 человек. В частности, в ОГПУ попали военрук местного университета Карпов, преподаватели С. С. Беляев (бывший капитан, преподаватель Киевской школы имени Каменева) И. В. Веселаго (полковник Генштаба), его сын В. И. Веселаго (штабс-ротмистр) и другие. Указанные лица дали обширные показания на ряд бывших офицеров, служивших в 19 стрелковой дивизии, расположенной в Воронеже. Они также должны были быть арестованы. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 12, дело Воронежской контрреволюционной организации.)

Также известно, что аресты проходили в штабе Приволжского военного округа (арестованы сотрудник штаба Н. И. Фомин и помощник начальника артснабжения Б. И. Бартенев), Сталинграде (военрук института А. А. Якимович, бывший генерал-майор), Крыму (военрук Симферопольского института Солодухин, начальник Севастопольской зенитной школы Вукотич и командир 3 артполка Г. П. Рехтлих), и ряде других городов (Сведения собраны на основе различных ссылок, содержащихся в материале дела "Весна").

Повальная волна арестов прокатилась и по Сибири. Здесь будто бы был выявлен так называемый "Белогвардейский заговор" с центром в Новосибирске, охвативший 44 населенных пункта Западно-Сибирского края. Всего по этому делу было арестовано 1759 человек, а осуждено - 1310 человек. В руководстве заговором были обвинены бывший генерал-лейтенант В. Г. Болдырев, полковник X. Е. Бутенко, профессор Н.П. Шавров, бывший товарищ министра финансов правительства Колчака Г. А. Краснов, преподаватель Г. И. Черемных, капитан И. А. Лаксберг. Многие из "заговорщиков" в августе 1933 года были приговорены к расстрелу, остальные получи ли различные сроки заключения. (Сувениров О. Ф. Трагедия РККА, 1937-1938. - М., 1998. - С. 41.) Несложно предположить, что подавляющее большинство лиц, проходивших по делу "Белогвардейского заговора", принадлежало к русскому офицерству и генералитету.

К сожалению, полные масштабы погрома бывшего офицерства в СССР в начале 30-х годов до сих пор не известны. Но общее количество арестованных и осужденных военных вполне может достигать 10 тысяч человек. Причем все это - в большинстве кадровые русские военные, успевшие еще до начала Первой мировой войны окончить военные училища по программам мирного времени. Кроме того, некоторая их часть принадлежала к Генеральному штабу - военной элите любой армии. Нужно сказать, что в СССР оставалось очень немного генштабистов, и две трети из них были репрессированы именно в начале 30-х годов.

Можно предположить, что для обороноспособности Советской России дело "Весна" и подобные процессы были ударами намного более страшными, чем "Трагедия РККА" 1937 года. Почему? Еще в середине 30-х годов Адольф Гитлер говорил, что красные военачальники у него в армии командовали бы в лучшем случае батареями и ротами. И он имел на то все основания.

Дело в том, что после Первой мировой войны Германия полностью сохранила весь кадровый состав генералитета и офицерства. В то же время гражданская война, а затем репрессии 1930-1933 годов полностью обескровили русское офицерство, оставшееся на службе в РККА.

Военачальники, репрессированные в 1937-1938 годах, были даже не на голову, а на две ниже своих немецких коллег. Во Вторую мировую войну немецкая армия вступила, имея в каждом батальоне по 5-6 офицеров, участвовавших в Первой мировой войне. Подавляющее большинство командиров дивизий Гитлера в 1917-1918 командовали полками, полковые командиры - батальонами, батальонные - ротами.

Допустим, что Германия начала войну с СССР не в 1941-м, а в 1937-м - до начала репрессий. Что это меняет? Ведь большинство репрессированных в 1937-м комбригов и часть комдивов даже не участвовали в Пер вой мировой войне!

Впрочем, чтобы не быть голословными, обратимся к фактам, а именно - правилам комплектовани командного состава немецкой армии при Гитлере. Попробуем составить сводную таблицу немецкого офицерства по возрастным категориям и опыту на основе немецкого устава о прохождении воинской службы. Исходя из устава, смоделируем наши данные на 1941 год:

Чин Срок службы в чине в какой чин производится на основании чего производится Получение первого чина год рождения
2 года учебы Лейтенант аттестация 1939 1919
Лейтенант 3 года Обер-лейтенант аттестация 1936 1916
Обер-лейтенант 4-5 лет Капитан аттестация и экзамен 1932-1931 1912-1911
Капитан 12-13 лет Майор аттестация и повторные курсы 1920-1918* (условно) 1900-1898
Майор 5-6 лет Подполковник аттестация 1915-1912 1895-1892
Подполковник 4-5 лет Полковник аттестация 1911-1907 1891-1887
Полковник 4 года Генерал-майор аттестация 1907-1903 1887-1883

(Составлено по: Германия. Комплектование, высшее военное управление, местное военное управление, состав и численность армии мирного времени, техника, дислокация. - Москва, Разведуправление РККА, 1937. - С. 12-13; последние две колонки составлены автором на основании таблицы.)

* В 1919-1924 годах в Германии новые офицеры не производились. Кроме того, после Первой мировой войны в армии оставлялись лишь кадровые и особо отличившиеся офицеры, а среди произведенных в офицерский чин лишь в 1918 году таковых почти не было. Таким образом, майорами немецкой армии к 1939 году могли быть лишь ветераны Первой мировой войны. Следовательно, год получения первого офицерского чина в таблице условный, а реальный должен относиться к 1917-1915 гг. и ранее.

Такую же таблицу попробуем составить и по немецким унтер-офицерам:

Чин срок службы в данном чине в какой чин производится на основании чего производится год вступления в армию к 1939
Рядовой 2-3 года ефрейтор аттестация или учеба 1936-1937
Ефрейтор 1 год унтер-офицер аттестаци 1935-1936
унтер-офицер 4 года младший фельдфебель по выслуге лет 1931-1932
младший фельдфебель 2 года старший фельдфебель аттестация и экзамен 1929-1930

(Составлено по: Германия. Комплектование, высшее военное управление, местное военное управление, состав и численность армии мирного времени, техника, дислокация. - Москва, Разведуправление РККА, 1937.- С. 10-11.)

Теперь возьмем книгу уважаемого О.Ф. Сувенирова "Трагедия РККА, 1937-1938", откроем на сводной таблице репрессированных маршалов-комбригов, и, исходя только из их возраста, попробуем предположить, в каких званиях они бы служили в немецкой армии:

  младше 1899 (капитан) 1898-1894 (майор) 1893-1890 (подполковник) 1889-1886 (полковник) 1885-1881 (генерал-майор) старше 1880 (генерал) всего
Комбриги 30 104 50 14 8 2 208
Комдивы 5 64 29 18 8 6 130
Комкоры 1 27 19 11 2 1 60
Командармы 2 ранга   2 4 3   1 10
Командармы 1 ранга   4 1   1   6
Маршалы     2   1   3
  36 (8,6%) 201 (48,2%) 105(25%) 46(11%) 20 (4,8%) 10 (2,4%) 417

(Составлено по: Сувениров О. Ф. Трагедия РККА. - Москва, 1998. - Приложения.)

Итак, из 417 репрессированных красных военачальников лишь 30 могли быть генералами немецкой армии, 46 полковниками, 105 - подполковниками. Остальные высшие командиры РККА (более 50 процентов) по своему возрасту и опыту в немецкой армии не могли быть даже подполковниками!

Приведенные нами данные охватывают только возрастные различия между репрессированными советскими военачальниками и немецкими генералами. Так, при ближайшем рассмотрении оказывается, что из 30 лиц| по своему возрасту имевших шансы быть немецкими генералами, хорошее военное образование имеют не все. Вот, например, какой разрыв в воинских званиях старой армии наблюдается у военачальников, равных по возрасту немецким генералам и полковникам.

Военные, по возрасту равные немецкому генералитету:

Маршал А. И. Егоров (подполковник старой армии); командарм 1 ранга С. С. Каменев (полковник); командарм 2 ранга И. И. Вацетис; комкоры В. М. Гиттис (полковник), М. В. Мулин (?), Н. Н. Петин (полковник); комдивы А. К. Андерс (полковник), К. П. Артемьев (полковник), Н. М. Боб ров (полковник), В. Е. Гарф (полковник), М. А. Демичев (офицер), Ф. К. Калнин (подполковник), Г. И. Кассин (?), П. Е. Княгницкий (прапорщик), В. С. Лазаревич (подполковник), С. Г. Лукирский (генерал-майор), М. Л. Медников (?), А. В. Павлов (поручик), А. А. Свечин (генерал-майор), Н. Г. Семенов (генерал-майор); комбриги В. А. Афонский (полковник), А. А. Балтийский (генерал-майор), В. П. Глаголев (полковник), В. А. Дьяков (полков ник), А. А. Емельянов (?), П. И. Ермолин (подполковник), В. В. Любимов (подполковник), В. И. Резцов (офицер), М. А. Рыбаков (?),М. С. Свечников (полковник).

Военные, по возрасту равные немецким полковникам:

Командармы 2 ранга П. Е. Дыбенко (матрос), Н. Д. Каширин (есаул), А. И. Корк (капитан); комкоры Г. Д. Базилевич (капитан), М. И. Василенко (подполковник), Г. К. Восканов (подполковник), Г. Д. Гай (прапорщик), И. И. Гарькавый (прапорщик), А. И. Геккер (штабс-ротмистр), М. В. Калмыков (?), Н. Н. Криворучко (прапорщик), Э. Д. Лепин (?),С. А. Пугачев (подполковник), Л. Я. Угрюмов (полковник); комдивы С. М. Белицкий (?), Ж. К. Блюмберг (прапорщик), А. Н. Борисенко (штабс-капитан), В. Ф. Грушецкий (полковник), А. А. Инно (капитан), Ф. К. Калнин (капитан), К. Ф. Квятек (рабочий). Г. Н. Кутателадзе (подполковник), А. К. Малышев (капитан), А. П. Мелик-Шахназаров (капитан), Д. К. Мурзин (офицер), А. М. Перемытов (капитан), Ж. Я. Пога (прапорщик), И. А. Ринк (?), Е. Н. Сергеев (подполковник), И. Ф. Шарсков (полковник), Н. В. Щеглов (полковник); комбриги Д. А. Вайнерх-Ванярх (?), А. И. Верховский (генерал-майор), В. Ф. Водопьянов (капитан), И. И. Глудин (капитан), С. Ф.Гулин (?), В. А. Жарков (офицер), И. И. Кузнецов (?), А. И. Матузенко (?), Д. Д. Муев (штабс-капитан), И. И. Натан (?), В. М. Опман (капитан), С. Я. Петрушин (?), К. А. Сонин (?), В. Ю. Юнгмейстер (?).

Можно заметить, что среди перечисленных советских военных фигурируют и одиозный матрос П.Е. Дыбенко, и не менее одиозный К.Ф. Квятек. И если Дыбенко "спустя рукава" все же умудрился окончить Военную академию РККА, то Квятек вообще не имел никакого высшего специального образования. В силу этого, в немецкой армии они вообще не могли занимать высоких должностей.

Таким образом, из военачальников, репрессированных в 1937-1938 годах, тягаться по опыту и образованию с немецкими генералами могло меньше половины. Но вся беда заключается даже не в том, что к войне была готова только половина из репрессированных военачальников. В армии ведь, на уровне полков и батальонов, вообще не оставалось не то что кадровых военных, а даже офицеров военного времени. И истреблены они были в основном не в 1937 году, а в 1931-1933-м!

Например, до начала дела "Весна" в каждой дивизии Украинского военного округа в среднем насчитывалось 25-30 офицеров. Часть из них была арестована, остальные изгнаны из армии и затем репрессированы уже на гражданке на протяжении 1930-1933 годов. Только в Киеве к 1931 году проживало до 100 кадровых военных, способных командовать войсковыми единицами от полка до армии. К 1937 году в дивизиях Киевского военного округа (бывшего УВО) оставалось по 4-5 бывших офицеров, и это - в лучшем случае. О жителях Киева вообще можно помолчать: похоже, среди них просто не оставалось кадровых военных, В то же время, офицерский состав немецких дивизий, начиная от командиров рот, участвовал в Первой мировой войне.

Конечно же, наш подход к вопросу о профессиональной пригодности советских военачальников, уничтоженных в 1937 году, не претендует на истину, и остается лишь гипотезой. Ведь можно, например, возразить, что Франция, имевшая переизбыток офицерских кадров, тем не менее, проиграла кампанию 1940 года. Кроме того, здесь может быть приведено не совсем, на наш взгляд, удачное сравнение с Наполеоновской армией, где многие маршалы происходили из "низов". Впрочем, этот вопрос еще остается открытым.

К сожалению, нет полных данных по репрессиям 1930-1933 годов в большинстве военных округов СССР. А без них наше утверждение о большей значимости дела "Весна" по сравнению с "Трагедией РККА" остается лишь предположением. Тем не менее, можно с уверенностью утверждать, что 1931 год был как минимум грандиозной предтечей погрома военных кадров в 1937-м.