Первые репрессии бывших офицеров и начало дела "Весна"

Эмиграция и реэмиграция

Гражданская война закончилась, большевики при поддержке военспецов победили. Разваленная страна после шести лет жестокой борьбы пыталась подняться на ноги. В РККА проходила демобилизация. Армия более чем с 3 миллионов сокращалась до 562 тысяч. В то время в ней служило около 50 тысяч генералов и офицеров старой армии, в том числе почти 15 тысяч бывших белогвардейцев. Это были в прошлом колчаковцы и деникинцы, командиры Грузинской, Армянской и Азербайджанской армий, репатрианты. Несмотря на "контрреволюционное прошлое", многие из белых офицеров продолжали службу в РККА наравне с военспецами, прошедшими с большевиками всю гражданскую войну.

Кроме того, в начале 20-х годов на Родину возвратись и многие из числа самых ярых противников советской власти. Из белой эмиграции приехал легендарный защитник Крыма от красных в 1919-1920 годах генерал Яков Александрович Слащев-Крымский. Из Югославии вернулись прославленные донские генералы Александр Степанович Секретев и Савватеев. С Дальнего Востока в СССР прибыл генерал В.Г. Болдырев. Естественно, вместе с ними в СССР возвращались даже не сотни - тысячи вчерашних белогвардейцев, в том числе множество генералов и офицеров.

Также большой поток возвращенцев наблюдался и из всевозможных депортированных национальных армий. Домой, в Ленинград, вернулся бывший военный министр Армянской республики генерал Иван Васильевич Ахвердов. Из Польши на Родину перебрались бывший начальник штаба армии Украинской Народной Республики полковник (украинский генерал) Петр Иванович Липко, генерал Евгений Спиридонович Гамченко, подполковник (украинский генерал) Владимир Исидорович Галкин. Из Западной Белоруссии в Киев вернулся бывший начальник штаба армии Белорусской Народной Республики полковник Константин Федорович Бородич. К сожалению, полные данные о репатриантах известны только по Киеву, так вот, только в этот город из эмиграции вернулось около 200 военных.

Некоторым бывшим именитым белогвардейцам в целях рекламы уделялось слишком много внимания. Из уже упомянутых бывших белогвардейцев преподавателями в различных вузах страны стали Я.А. Слащев, Е.С. Гамченко, В.И. Галкин, К. Ф. Бородич и многие другие. Кроме того, в штабах РККА нашли себе место десятки бывших белых генштабистов, по павших к большевикам лишь в 1920 году.

На фоне этого благополучия именитых белогвардейцев тысячи репатриантов из рядового офицерства держались в СССР в черном теле. В армию их не брали, в советские учреждения - тоже. Подавляющее большинство бывших белогвардейцев числилось на учете в ОГПУ как лишенцы, не имеющие права устроиться на какую-либо более или менее приличную работу. Вчерашние генералы и полковники, капитаны и прапорщики работали сторожами, строителями, грузчиками, чернорабочими. Короче - освоили истинно пролетарские профессии.

Положение вчерашних военспецов по сравнению с бывшими белыми было лучше, но не намного. Сразу же по окончании гражданской войны многие заслуженные перед советской властью военачальники были изгнаны из армии. Исчезли в неизвестном направлении бывшие начальники штабов фронтов Е.И. Бабин, А. И. Давыдов, П. М. Майгур, командующие армиями Ю.П. Бутягин, Н.А. Жданов, В. Н. Зарубаев, П. К. Мармузов, С.К. Мацилецкий, А.К. Ремезов; десятки начальников штабов армий и командиров дивизий. Понятно, что они были демобилизованы, а дальше-то куда делись? До сих пор это неясно.

Вместе с реэмиграцией наблюдалось бегство и "невозвращение" вроде бы заслуженных и проверенных во всех отношениях военспецов. Так, в первой половине 20-х годов Советскую Россию покинули почти все недобитые поляки и часть бывших жителей Прибалтики. Иногда они выезжали легально, иногда, не имея другого выхода, - бежали без документов, пересекая "прозрачную" границу. В процессе работы над делом "Весна" было выявлено несколько примеров выезда из СССР ряда видных военачальников, в прошлом русских генералов.

В начале 1922 года бежал сотрудник штаба Киевского района бывший генерал-майор М. В. Фастыковский. В гражданскую войну Михаил Владиславович был начальником штаба 8-й армии и оперативного отдела Южного фронта, дравшейся с войсками Деникина. Талантливый русский генерал Фастыковский спланировал и лично провел ряд операций против деникинцев, был одним из виновников разгрома белых на юге России. В конце 1920 года Фастыковского, как поляка по происхождению, удалили из действующей армии и направили на преподавательскую работу в Москву, в школу усовершенствовани комсостава "Выстрел". Расстреливать не стали - все же заслуженный перед советской властью военспец. Но и положенного ордена Боевого Красного Знамени Михаилу Владиславовичу не дали. А в 1921 году начальник штаба Киевского района И. X. Паука перетащил своего старого сослуживца М. В. Фастыковского в Киев. Бывшему генералу штаб района поручал инспектирование вверенных частей и участков границы. Из одной такой поездки в начале 1922 года Михаил Владиславович не вернулся - перешел границу с Польшей и остался у поляков. Естественно, чекисты тут же бросились арестовывать семью генерала. Но оказалось, что за несколько дней до побега Фастыковский переправил своих родственников к границе, откуда и забрал по дороге в Польшу. Интересно отметить, что в пособничестве Михаилу Владиславовичу обвинили бывшего подполковника И.X. Пауку. Но Иван Христофорович был заслуженным красным военачальником, бывшим начальником штаба Южного фронта, разгромившего Врангеля, личным другом М.В. Фрунзе. Поэтому дело с бегством Фастыковского и пособничеством Пауки пришлось замять, ограничившись его переводом на службу в Сибирь. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В.А., показания Левиса В.Э., с. 102, 104.) Вместе с Паукой разъехались по разным уголкам Советской России и другие сотрудники штаба Киевского района, а несколько штабных работников было отдано под суд.

Так же нелегально, как и Фастыковский, из советского рая бежали генералы И.А. Данилов (о чем он оставил воспоминания в "Архиве Русской революции", тт.14, 16), Д.А. Долгов, П.Я. Ягодкин, полковник Н.Н. Десино. Впрочем, постепенно появлялись и легальные каналы выезда из СССР. В основном это делалось через посольства и консульства тех стран, с которыми большевики имели дипломатические отношения, в первую очередь - республик Прибалтики.

В 1922 году уехал в Эстонию преподаватель Военной академии РККА, крупный ученый, бывший генерал-майор Дмитрий Капитонович Лебедев. По воспоминаниям, он не переносил большевиков и не любил советскую власть. Вступив в РККА в 1918 году, Лебедев считал, что идет защищать свою Родину от немецкого нашествия. Потом, когда на Юге и на Востоке разгорелась гражданская война, бывший генерал отказался от предлагаемых ему большевиками высоких постов и занял скромную должность сотрудника Военно-исторической комиссии, а затем - преподавателя. После установления дипломатических отношений со странами Прибалтики Лебедев, уроженец Эстонии, подал документы на выезд. Он мечтал, что будет преподавать в маленькой Эстонской военной академии генерала Баиова, заниматься наукой, и больше никогда не увидит озверелые чекистские лица, В 1922 году Дмитрий Капитонович получил разрешение на выезд и вскоре оказалс в Эстонии. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 87(66), дело Свечина А. А., с. 51-52.)

Между прочим, домой в Прибалтику в начале 20-х устремились тысячи ее уроженцев - участников гражданской войны в СССР. На Родину вернулась больша часть "гвардии Ленина" - латышских стрелков, почти все бойцы Эстонской дивизии, участвовавшей в штурме Перекопа. А ведь это были самые преданные большевистские войска!

Кроме всего прочего, в Эстонию и Латвию массово уезжали недобитые в Советской России русские немцы. В частности, получил разрешение на выезд бывший русский генерал Александр Оттович Штубендорф. Кроме того, правительства стран Прибалтики принимали многих граждан СССР, родившихся, либо какое-то время проживавших на территории Эстонии, Латвии или Литвы. Особую благосклонность прибалты проявляли к профессионально подготовленным военным, которые почти сразу же занимали видные преподавательские или командные должности в национальных армиях.

Уехать домой в Латвию собирался бывший генерал, в 1919-м главный интендант армий Колчака, профессор Военной академии РККА А.Г. Лигнау. В 1921 году Александр Георгиевич явился в латышское посольство и заявил, что хотел бы узнать условия выезда в Прибалтику. Латышского языка Лигнау не знал, знакомых там у него вроде бы тоже не было. Военный атташе посоветовал Александру Георгиевичу написать письмо бывшему сослуживцу генералу Радзиню, занимавшему высокий пост в латышской армии. Лигнау послушался совета, а через две недели получил от Радзиня теплое письмо с приглашением приехать в Латвию и занять соответствующую должность в армии страны, А.Г. Лигнау уже начал собирать чемоданы, но покидать Родину категорически отказалась его жена. И бывшему генералу пришлось остаться в России. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 77(59), дело Лигнау А. Г., с. 63.) Если бы они с женой знали, что их ждет десять лет спустя!

Новую волну военной эмиграции из СССР вызвало установление в 1924 году дипломатических отношений с Польшей, Среди военспецов к тому времени еще оставались поляки, и они, пережив погром 1920 года, депортацию своих сограждан в 1921-1922 годах, сразу же потянулись домой. Одним из первых Советскую Россию покинул бывший генерал Януарий Казимирович Цихович, в Первую мировую войну командовавший 7-й армией. (ГАСБУ, фп, т. 3709, сборник показаний по Московскому центру дела "Весна", с. 66.) В Советской России генерал Цихович остался, в общем-то, случайно, в РККА никаких ответственных постов не занимал, работал в военно-исторической комиссии. В 1920 году, во врем войны с Польшей, Цихович был арестован и долгое время находился под следствием. Януарию Казимировичу улыбалась судьба погибшего в застенках ЧК генерала Клембовского, и лишь чудо спасло его от смерти.

Да что там Цихович! Ведь в Польшу уехал даже такой знаменитый большевик, как Дзевалтовский! Тот самый, который в 1917 году, будучи поручиком, увел с позиций целый полк, чем сорвал на своем участке наступление. В гражданскую войну Дзевалтовский занимал крупные посты в армии и партии, и вот... уехал в "буржуазно-помещичью" Польшу, стал советником Пилсудского.

Для бегства из СССР бывшие генералы и офицеры использовали не только западные границы. Нелегально уходили за кордон и на Кольском полуострове (в Финляндию), и на Кавказе (в Турцию и Иран), и на Дальнем Востоке (в Китай). Но на смену беглецам приезжали из эмиграции все новые и новые бывшие белогвардейцы, истосковавшиеся по Родине, плохо знавшие советский строй и мечтавшие "умереть под русскими березами". Правда, реэмигрантам выполнить это желание далеко не всегда удавалось: в ОГПУ и НКВД, где они в последующем, как правило, кончали свою жизнь, березы не росли.

В 1925 году официальную лавочку беспрепятственного выезда за границу большевики прикрыли. Они просто сообразили, и надо сказать, во время, что так могла покинуть страну большая часть специалистов разных профессий и интеллигенции! Кроме того, были усилены заслоны на границах, и поток эмигрантов из СССР прекратился окончательно. А перед советскими гражданами плотно сомкнулс железный занавес.

"Вы только один заслужили орден, а получили его все, кроме Вас"

До 1924 года большинство военспецов чувствовало себя в рядах РККА в общем-то неплохо. Несмотря на вытеснение некоторых видных военачальников с ответственных постов, занимаемых ими еще в гражданскую войну, отношение к ним большевиков оставалось по-прежнему ровным. Военспецы продолжали занимать крупные командные и штабные должности и считаться подлинными победителями в гражданской войне. Но тут на арену политической борьбы вышли... "герои гражданской войны". Те самые, которые на протяжении войны побеждали белых только благодаря своим начальникам штабов и оперативных отделов - все эти Блюхеры, Ворошиловы, Буденные, Дыбенки, Якиры и прочие партийные выдвиженцы. В 1924 году они обратились с гневным письмом в ЦК РКП(б), возмущаясь тем, что, мол, настоящие "герои" находятся в "загоне", а всякие бывшие царские прихлебатели-военспецы - "на коне".

Естественно, ЦК сразу же отреагировал на это письмо. И вот в 1924 году из РККА начали массово изгоняться бывшие генералы и офицеры. Од ним из первых выкинули, как ненужную вещь, начальника Всероглавштаба Николая Иосифовича Раттэля. Старого генерала отправили совершенствоваться в банковском деле и назначили служащим в Промбанк.

Вскоре судьба Раттэля постигла бывшего командующего Южным фронтом полковника В.И. Шорина (сплавили на пенсию), начальника штаба Туркестанского фронта полковника П.В. Благовещенского (тоже отправился на полуголодный "почетный отдых"), командарма полковника А.А. Душкевича (стал служащим Наркомтруда), большую часть сотрудников Полевого штаба РВСР во главе с бывшими генералами Хвощинским Г.М. и Загю М.М. Кроме того, уволили из армии несколько тысяч военспецов, прошедших в рядах РККА всю гражданскую войну.

В ходе следствия по делу "Весна" от арестованных были получены показани о том, что после увольнения из РККА среди старых, заслуженных перед советской властью военачальников начался ропот и недовольство, появились "контрреволюционные настроения". Уволенный с должности начальника штаба 2-го стрелкового корпуса бывший подполковник А. В. Афанасьев на допросах в 1931 году показал: "В армии начались всевозможные чистки, удалялись люди с большим военным опытом и знанием. Чистка проводилась по классовому признаку. Увольняли лиц, одинаково мыслящих со мной, у меня возникли опасения за собственную судьбу, росло озлобление, недовольство среди демобилизованных и отсутствие перспектив у остальных офицеров Генерального штаба". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 251(189), дело Афанасьева А. В., с. 9.)

Большое значение дл командиров среднего и старшего ранга приобрела партийность. Со знаниями и военным талантом в армии уже не считались. А подавляющее большинство военспецов всячески старалось избежать любых контактов с партией - естественно, это не шло им на пользу. И ведь представляете, как было обидно боевым военспецам: они для большевиков войну выиграли, а их... по шапке.

Постепенно многие бывшие генералы и штаб-офицеры были переведены со строевых должностей на преподавательскую работу. Благо в СССР к тому времени существовало три военных академии (Военная, Политическая и Техническая), школа комсостава "Выстрел" и до сотни всевозможных школ и других учебных заведений для подготовки красных командиров. В ходе допросов следователи расспрашивали подследственных о настроениях беспартийных военспецов, их отношении к партийцам. Среди ответов есть упоминания о том, что, сближаясь друг с другом, чувствуя себя ущемленными, военспецы, отгораживались от партийцев, краскомов и рядовых слушателей.

Вот выдержка из показаний, полученных от бывшего генерала, командовавшего в гражданскую войну Западным фронтом, Д. Н. Надежного: "С одной стороны, я чувствовал себя прочно связанным своим участием в гражданской войне и полученными зато орденами от советской власти, с другой - меня тянуло к товарищам по оружию, товарищам, принадлежавшим к одной среде офицеров старой армии, который, как и тот строй, представительницей которого она была, отошли в прошлое... Кроме того, мы, старые военспецы, чувствовали себя на временной службе до появления новой смены, вышедшей из недр армии, о чем определенно было известно ". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 74, дело Надежного Д. Н., с. 22.) ,

Впрочем, А.В. Афанасьеву и Д.Н. Надежному еще повезло. Бывшего полковника Михаила Степановича Матиясевича, командовавшего в РККА 7-й и 5-й армиями, главного военного советника Блюхера и фактического начальника Народно-Революционной армии, одного из руководителей разгрома Юденича, Колчака, Унгерна и Дитерихса, просто втоптали в грязь. Зачем, за что? А за то, что не выгоден был советской власти такой победитель Колчака и Дитерихса. На эти роли уже метили будущие красные маршалы Тухачевский и Блюхер. А куда же деть Матиясевича? Понятно куда - вон из армии.

Вот что Матиясевич рассказывал о себе и своей службе на допросах в 1931 году: "В дни Октябрьской революции единогласно избран командиром полка. В марте 1918 - помощник военрука Витебского военного района. В августе 1918 вызван под Казань и назначен командующим правой группы войск 5-й армии. Группа, скоро мною переорганизованная в 26 стрелковую дивизию, была оплотом 5-й армии, как при движении ее вперед до Урала, так и при ее отходе к рубежу р. Волги. После Красногорской измены назначаюсь в июне 1919 командующим 7-й армии. По овладении Ямбургом и Псковом вновь срочно назначаюсь на Восточный фронт командующим 3-й армии, где шло большое отступление. После упорных и успешных боев сошлись в Омске с 5-й армией, в которую влилась 3-я, а я назначен командующим 5. Участвую в переговорах с чехословаками, в событиях расстрела Колчака. Дойдя до Иркутска и за Байкал руковожу организацией, снабжением и Главкомом армии ДВР, затем то же самое, но с подчинением мне Главкома Монгольской Народно-революционной армией. Руковожу занятием Урги, пленением барона Унгерна и разгромом его конных больших сил.

а) В этот момент член PВС армии Грюнштейн совершает два, один за другим, возмутительных поступка в отношении Монгольского Главкома (партийца к тому же) и начальника административно-хозяйственного отдела штарма 5. Меня поддерживает другой член РВС Б. 3. Шумяцкий.

Результат: меня и Грюнштейна, т. е. и правого и виновного снимают с армии.

6) К этому времени учреждена должность Помглавкома по Сибири и вместо В. И. Шорина временно исполняющим должность был Афанасьев. Монгольскую операцию я проводил вопреки нелепому приказу Афанасьева и наперекор мнению, для меня, конечно, необязательному, моих подчиненных. Афанасьев получил выговор от Главкома, а Монгольская операция закончилась блестяще.

Результат: меня по дороге в Москву задерживают в Ново-Николаевске и спрашивают, а что мною делалось для подготовки Монгольской операции, и так ли она была обеспечена, как надо. Объяснением моим остались недовольны и Ордена Красного Знамена были даны всем, в том числе и Афанасьеву, кроме меня. Наштарм 5 Любимов писал мне: "Вы только один заслужили орден, а получили его все, кроме Вас ".

в) Несмотря на решительное мое возражение, меня назначают по ГУВУЗу на школу С.С. Каменева. В этой колоссальной, на полторы тысячи командиров, школе одних стекол без расходов для казны (шефы, вечера и проч.) вставлено было 5.000, восстановлена сеть отопления, воды, канализации и после упорной моей 3-х почти летней работы, школа стала лучшей этого типа в РСФСР.

Результат: приезжает новый комиссар А.А. Винокуров. На второй день заявляет о назначении нового (своего) начхоза и ряда других лиц. Я категорически воспротивился, отправляется доклад и ГУВУЗ с инсинуациями no моему адресу. Месяц спустя узнаю, что на заседании бюро ячейки "Винокуров" пыталс провести неблагоприятную для меня резолюцию, и когда она не была принята, лично отправляет новый доклад на меня, мне неизвестный. Не мирясь с такой обстановкой работы, прошу кого-нибудь из нас снять. Мне не отвечают, а нас оставляют.

г) Подорвал здоровье. Впервые после Германской войны, ран, гражданской войны, работы по школе попросил по нездоровью на месяц отпуск. Главнач ВУЗД. А. Петровский отказал.

д) В Харькове на съезде у меня случился первый обморок. Через месяц в Киеве в купе вагона самого Д. Петровского второй, снова прошу отпуск. Получаю из Москвы резолюцию: "Разрешается с непременным пребыванием в Киеве" - словно арестованный. Д.А. Петровский явно не хотел пускать меня в Москву.

е) Утаивал от своих подчиненных всегда с этого времени подавленное у меня моральное состояние с резко развивающимся нездоровьем, по совету врачей я оставил службу и поселился в дачных условиях.

Год с лишним спустя, оправившись, подаю рапорт через ГУВУЗ (начальник уже Н.Н. Кузьмин) о принятии вновь на службу. Копию рапорта через Гарфа В. Е. переслал С.С. Каменеву с просьбой поддержать меня.

Результат: "отказать". Резолюция Командного Управления РККА. Этот удар был столь неожидан и обиден, что я его скрыл даже от своих старших детей.

ж) Меня всегда бросало в жар, когда меня спрашивали, почему у меня нет Ордена Красного Знамени, а за вопросом всегда скрывалось подозрение, что за мной что-то значится неблаговидное...

"В 20-е годы"...я не имел никакого служебного положения, значит, не имел ни сослуживцев, ни подчиненных. Целиком зависел, как и всякий преподаватель, от военруков ВУЗ-ов, которые могли дать лекции на 5 р.-500 p.-1500 p. и более и могли вовсе не давать их...

Не менее подчеркиваю другой момент моего положения. Родная моя сестра - член общества политкаторжан, старшие сыновья, хотя и выделившиеся из моей второй семьи, живут самостоятельно, партийцы, у меня есть дружеские еврейские знакомства; всем известна в организации моя долгая и рьяная служба в РККА. Эти 4 пункта всегда вызывали резкое недоверие ко мне со стороны многих членов, а со стороны некоторых и прямую неприязнь". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 38(3150), дело Ольдерогге А.В. показания М.С. Матиясевича. сс.279-282, 286.)

В показаниях Матиясевича нет признаний в совершении не только преступлений, но и неблаговидных поступков. Матиясевич лишь приводит факты, подтверждающие его заслуги, и сетует на то, что они не оценены по достоинству. За что именно советская власть так жестоко обошлась со своим героем, до сих пор непонятно. Нужно сказать, что Матиясевич во второй половине 20-х достаточно настрадался. Сослуживцы по РККА его сторонились как человека, впавшего у большевиков в немилость. Бывшие белые, каковых в Киеве среди преподавателей было очень много, Михаила Степановича вообще откровенно презирали; мол, никто тебя служить красным из-под палки не гнал. Так Матиясевич и промыкался до 1931 года, пока не был арестован по делу "Весна", признал свою "контрреволюционную деятельность" и получил "положенные" 10 лет исправительно-трудовых работ.

Распространенным поводом для обвинения в контрреволюционной деятельности был донос на человека, которому вменялись в вину антисоветские разговоры. К их числу относились и анекдоты на политические темы. Естественно, любили рассказывать анекдоты и бывшие генералы и офицеры, помнившие еще запах свободы и гласности дореволюционной России. С каждым годом все больше усиливалось недовольство военспецов политикой советской власти. Поэтому они вели "контрреволюционные" разговоры, о которых, по всей видимости, почти всегда становилось известно в ОГПУ. Каким образом?

Все очень просто: еще со времен гражданской войны большевики создали институт секретных сотрудников (сексотов). Были таковые и среди военспецов. Как правило, вербовка происходила во время ареста, когда затравленный и уже приготовившийся к расстрелу генерал или офицер вдруг получал предложение следить за своими товарищами и регулярно доносить о них куда следует. Конечно же, когда речь шла о сохранении жизни, многие арестованные соглашались работать на органы безопасности. Так среди, на первый взгляд, замкнутой касты военспецов появились доносчики.

Одним из таких именитых секретных сотрудников среди старого генералитета был, по утверждению авторов справки, в 60-е годы занимавшихся реабилитацией Тухачевского и его окружения, выдающийся военный ученый Андрей Медардович Зайончковский. По их словам, Зайончковский был секретным агентом ВЧК-ОГПУ с 1921 года, а его дочь-с 1922 по 1937 годы (Военные архивы России. - М., 1993. - Выпуск 1. - С. 101). Кроме того, в этой справке фигурируют фамилии агентов ОГПУ бывшего генерал-лейтенанта Дьяконова, Серебренникова (вероятно - Ивана Константиновича, генерал-майора), Де-Роберти (вероятно - Никола Александровича, бывшего подполковника), Зуева (может быть, речь идет о Дмитрии Дмитриевиче, бывшем полковнике), Овсянникова (?).

Справка по делу Тухачевского с подробным рассказом о секретных сотрудниках и осведомителях ВЧК-ОГПУ в среде военспецов, подготовленная в 1964 году, вызывает очень много вопросов. Дело в том, что в 60-е годы реабилитацией репрессированных занимались в авральном режиме, без особого углубления в рассматриваемые вопросы. Подобные справки готовились на быструю руку, и при ближайшем рассмотрении содержат море неточностей и противоречий. Конечно же, возможно, что Зайончковский, как поляк, во время погромов поляков - генералов и офицеров - в 1920 году вынужден был пойти на негласную службу в ЧК. Судя по всему, он продолжал заниматься "польской линией", под контролем ВЧК и ОГПУ поддерживал связи с экзекутивой - разведкой Пилсудского. "Стучал" ли Андрей Медардович на своих сослуживцев - это очень большой вопрос.

Зато в роли секретного сотрудника среди бывших генералов была его дочь, Ольга Андреевна Зайончковская (по мужу - Попова). Она поддерживала близкие дружеские отношени со своим двоюродным братом, бывшим полковником и видным военачальником Н.Е. Какуриным, генштабистами братьями Гатовскими, Де-Лазари, Соллогубом и другими. С 1922 по 1937 годы Зайончковская, пользуясь громким именем своего отца, втиралась в доверие к крупным советским военным, собирала все сплетни, а затем передавала все это в ОГПУ.

По-видимому, в истории репрессий военспецов в конце 20-х - начале 30-х годов О.А. Зайончковская сыграла одну из главных ролей. Судя по всему, бывших именитых генералов и офицеров она "пасла" со дня своей вербовки. В упомянутом журнале "Военные архивы России" приводится агентурное сообщение от 21.02.1927 года о якобы имевшем место "переписывании" воспоминаний А.А. Брусилова после его смерти бывшими генералами А.Е. Снесаревым, В.Н. Гатовским, адмиралом Доливо-Добровольским. (Военные архивы России. - М., 1993. - Выпуск 1. - С. 394.) Информатор, не названный в материале, ссылаетс на рассказ В. Н. Гатовского, с которым Зайончковская как раз и была в близких дружеских отношениях. Скорее всего, она и есть тот самый информатор, стучавший на будущих главных героев "Весны" еще в 1927 году.

Впрочем, по моим подсчетам, еще как минимум четверо видных военспецов были тайными сотрудниками ВЧК-ОГПУ. Скорее всего, они также приложили руку к массовым арестам 1930-1931 годов.

Тема доносительства до сих пор не изучена историками. Дело в том, что по закону о ФСБ в России и СБУ - в Украине, данные о людях, когда-либо сотрудничавших с органами безопасности, категорически не подлежат разглашению. В силу этого мнение о том, что раскрутка всех громких процессов была осуществлена в основном благодар осведомителям, носит лишь предположительный характер.

Новая волна арестов военспецов началась сразу же по окончании гражданской войны. Но первая половина 20-х годов характеризовалась единичными ударами по недобитому офицерскому корпусу. Только в Киеве в 1922-1924 годах состоялось два громких процесса бывших офицеров. В 1922 году по обвинению в утечке секретной информации был арестован помощник начальника оперативной части штаба Киевского района Иванов. Вместе с ним было схвачено и несколько сотрудников штаба района. В 1924 году "за шпионаж" арестовали новую партию военных во главе с сотрудником пограничного отдела штаба Киевского района Белавиным и его родственником, инструктором обучения кавалерийских частей Демьяновым. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В.А., показания Левиса В.Э., с. 101.)

Демьянов был близким другом начальника штаба Киевского района Ивана Христофоровича Пауки, и "копали", естественно, именно под него. Но Пауку спасло заступничество Фрунзе, а Демьянова и Белавина расстреляли, хотя обвинения, выдвинутые против них, были на самом деле надуманы.

В 1927 году давление на бывших офицеров значительно усилилось. Волна массовых арестов старых военных прокатилась в Ленинграде. Впрочем, в этом городе репрессии были нормальным явлением во все годы советской власти. Первыми были арестованы офицеры Лейб-гвардии Финляндского полка, прекратившего существование во врем гражданской войны. Почему? А дело вот в чем.

После 1920 года старшим из оставшихся в Советской России офицеров Финляндского полка являлся полковник В.В. де Жерве, решивший любой ценой сохранить узы дружбы со своими однополчанами. Некоторые финляндцы жили в Ленинграде, другие, в основном, из служивших в РККА, были разбросаны по всей стране. Жерве ездил в гости к своим товарищам, переписывался с ними. Так, в 1924 году он проведал преподавател школы усовершенствования комсостава "Выстрел", подполковника генштаба В.К. Головкина (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В.А., показания Головкина В.К., с. 25). В 1930-м гостил Жерве и у другого своего однополчанина - бывшего капитана Генштаба В. В. Сергеева - одного из главных обвиняемых по делу "Весна". Младший брат Сергеева, тоже финляндец, с остатками полка и полковым знаменем дрался с красными в гражданскую войну, а затем эмигрировал во Францию.

Также наведывался де Жерве и к вернувшемуся из эмиграции знаменитому белому генералу Якову Александровичу Слащеву-Крымскому - до 1917 года тоже служившему в Лейб-гвардии Финляндского полка. Естественно, бурная деятельность полковника де Жерве сильно раздражала ОГПУ, а его проведывание Слащева решило участь большей части оставшихся в СССР финляндцев. В начале 1927 года в Ленинграде группа бывших офицеров Лейб-гвардии Финляндского полка во главе с полковником де Жерве была арестована. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 88(67), дело Бесядовского К.И., с. 67.) Слащева, Головкина и Сергеева ОГПУ пока что не тронуло, но усилило за ними наблюдение.

Вместе с арестом бывших финляндцев в Ленинграде были схвачены и другие офицеры, связанные с ними. В частности, летом 1927 года в ОГПУ попали преподаватели Военно-политической академии: бывший полковник Валентин Павлович Дягилев и капитан Евгений Павлович Ильин, а также их жены. 24 марта 1928 года Дягилев был приговорен к расстрелу с заменой десятью годами заключения, прочие - трем годам ссылки. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 240(3159), дело контрреволюционной группировки в Военно-политической академии, с. 200-204.)

Такая же микроволна репрессий офицеров наблюдалась и в Москве. Здесь, пожалуй, самым примечательным делом был суд над военным инженером и бывшим полковником, известным профессором Военной и Военно-воздушной академий Александром Николаевичем Вегекером. Гражданскую войну Вегекер встретил на Украине, работал в научном совете армии Скоропадского, а после его падени перебрался в Советскую Россию и был членом Военно-исторической комиссии. Он дружил с выдающимися военными инженерами, генералами Величко и Гиршфельдтом, а также генштабистами Снесаревым, Сытиным, и другими. Александра Николаевича арестовали 10 июня 1927 года по ставшему уже традиционным обвинению в "контрреволюционной деятельности". Вполне возможно, что в ОГПУ Александру Николаевичу предлагали сотрудничество - он был вхож в дома многих именитых военных. Но Вегекер от этой "чести" отказался. Результат оказался также традиционным: Александр Николаевич был расстрелян 2 сентября 1927 года. (Центральный оперативный архив ФСБ РФ, ф. Р-40164, д, 4-6, дело Снесарева А. Е., с. 97; материалы предоставлены московским историком О. Ибрагимовым-Капчинским; ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3709, с. 66; Расстрельные списки. - М, 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 22.)

В том же году в Таганроге был схвачен, а затем расстрелян в Москве бывший генерал-майор военной жандармерии Валериан Юлианович Мирский-Майер, а в Киеве - белый офицер Иван Степанович Колосов. (Расстрельные списки. - М., 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 19, 24.)

Вообще с 1927 года начинается плавное усиление давления ОГПУ на военные кадры. В первую очередь был усилен контроль за видными военными, вернувшимися из эмиграции: генералами Я.А. Слащевым и донским военачальником А. С. Секретёвым. Интересно, что Якова Александровича сотрудники ОГПУ долго и безуспешно пытались подловить на чем-нибудь антисоветском. В то время он преподавал в школе усовершенствовани комсостава "Выстрел" и вполне мог где-нибудь "оговориться". Но единственным развлечением Слащева были регулярные попойки, где участники застолий напивались до такого состояния, что вообще о каких-либо разговорах не могло быть и речи. Одно время бывшего белогвардейского военачальника пытались даже привлечь к ответственности за умышленное спаивание молодых красных командиров. Но абсурдность идеи была настолько очевидна, что ОГПУ не рискнуло арестовать Якова Александровича по этому обвинению.

В конце концов 11 января 1929 года Я. А. Слащев был застрелен неким гражданином в собственной квартире в Москве якобы в отместку за белый террор. Многие коллеги Слащева после его смерти продолжали службу в Красной Армии, а затем были арестованы по делу "Весна". Они-то в 1931 году и поведали на допросах о бывшем белом генерале и его жизни.

Как оказалось, чета Слащевых не была чужда искусству. Жена Якова Александровича, бывший его адъютант "юнкер Нечволодов", организовала на курсах "Выстрел" драматический кружок, актерами которого были преподаватели и слушатели. Поскольку тема бывшего офицерства для многих на "Выстреле" оставалась актуальной, то и "Дни Турбиных" Булгакова как-то незаметно вошли в жизнь кружка. И автор-то оказался совсем близко - жил напротив дома Слащевых. Был ли Михаил Афанасьевич в гостях у Слащева, сказать пока сложно, но то, что он пару раз заходил на спектакли драмкружка "Выстрела", - это уже подтвержденный факт. С Якова Александровича Слащева Булгаков начал писать портрет своего нового литературного героя из пьесы "Бег" - генерала Хлудова.

Над этой пьесой, посвященной краху Белого движения, Михаил Булгаков начал работать в 1927 году. Но впервые она была опубликована лишь в 1962 году, а спустя восемь лет появилась великолепная экранизация "Бега". В Советском Союзе это была одна из первых попыток показать вместе с "плохими" и "хороших" белых.

Литературный генерал Хлудов во многом похож на своего прототипа Якова Слащева. А актер Владислав Дворжецкий, игравший Хлудова в фильме "Бег", по наитию блестяще воспроизвел многие реальные черты характера Слащева. Да это было и несложно: Яков Александрович своими манерами и поведением походил на известных генерала Скобелева и героя войны 1812 года Дениса Давыдова.

Знал ли Яков Александрович Слащев о готовящейся пьесе? Утвердительно или отрицательно ответить на этот вопрос ответить пока нельзя. Но доподлинно известно, что последние годы жизни бывшего крымского победителя интересовали совсем другие проблемы. Один из его коллег по "Выстрелу", бывший полковник Сергей Харламов, командовавший в гражданскую войну красными армиями, рассказывал на допросах о Якове Александровиче: "И сам Слащев, и его жена очень много пили. Кроме того, он был морфинист или кокаинист. Пил он и в компании, пил и без компании.

Каждый, кто хотел выпить, знал, что надо идти к Слащеву, там ему дадут выпить. Выпивка была главной притягательной силой во всех попойках у Слащева. На меня не производило впечатления, что вечеринки устраиваютс с политической целью: уж больно много водки там выпивалось.

Я бывал на квартире у Слащева 2-3 раза не специально по приглашению на вечеринку, а или по делу, или по настойчивому приглашению зайти на минутку. И так как водку там пили чаще, чем обычно мы пьем чай, то бывала и водка.

Жена Слащева принимала участие в драмкружке "Выстрела". Кружок ставил постановки. Участниками были и слушатели, и постоянный состав. Иногда после постановки часть этого драмкружка со слушателями-участниками отправлялась на квартиру Слащева и там пьянство вала. На такое спаивание слушателей командованием курсов было обращено внимание и запрещено было собиратьс со слушателями.

Что за разговоры велись там на политическую тему - сказать не могу. Знаю только, что часто критиковали меня как начальника отдела и кое-кого из преподавателей тактики... Ко мне Слащев чувствовал некоторую неприязнь и иногда подпускал по моему адресу шпильки.

Последнее время при своей жизни он усиленно стремился получить обещанный ему корпус (хотел быть командиром корпуса в РККА. - Прим. Т. Я), Каждый год исписывал гору бумаг об этом. Помню, раз даже начал продавать свои вещи, говоря, что получает назначение начальником штаба Тоцкого сбора. Никаких, конечно, назначений ему не давали. Но каждый раз после подачи рапорта он серьезно готовился к отъезду". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 231(172), дело Харламова С. Д., с. 28-об-29.)

Следует обратить внимание на то, что С.Д. Харламов не дал никаких показаний в ответ на вопрос, какие политические разговоры вели Слащевы. Тем не менее, он достаточно красочно изобразил атмосферу, царившую в доме в прошлом именитого белого генерала.

Ликвидация военспецов в военной промышленности и штабе РККА

В 1929 году, после устранения недобитых троцкистов, ОГПУ вновь на полную силу взялось за старых генералов и офицеров, работавших в раз личных советских учреждениях. Как ни странно, теперь удар чекистов было направлен на... оборонную промышленность, где трудились сотни выдающихся русских артиллеристов, инженеров, топографов, генштабистов. Именно там после гражданской войны большевики сосредоточили весь оставшийся а СССР военно-технический интеллектуальный потенциал.

ОГПУ вырубило под корень всю верхушку Главного управления военной промышленности, как на подбор состоявшего из генералов и полковников инженерных и артиллерийских войск старой армии. Причем среди них были выдающиеся артиллеристы Первой мировой войны, имена которых были известны как в армиях Антанты, так и Четверного союза.

Поводом для ареста послужили регулярные встречи заслуженных ветеранов в домашней обстановке. Уже в процессе следствия все это было квалифицировано как участие в контрреволюционной организации. Но как же ОГПУ вышло на эту псевдоорганизацию? Да как обычно - через стукачей.

Одним из первых 26 марта 1929 года был арестован член правления оружейно-арсенального треста, бывший генерал-майор Н. Г. Высочанский, затем, на протяжении апреля - мая схвачены остальные руководители и сотрудники управления. К сожалению, неизвестно, сколько же всего лиц было осуждено по делу заговора в Главном управлении военной промышленности. Но, по крайней мере, пятеро его "руководителей" были расстреляны 21 октября 1929 года: бывший генерал-майор Н. Г. Высочанский, помощник начальника Главного военного управления бывший генерал-майор В, С. Михайлов, член правления Вохимтреста бывший генерал-майор В. Н. Деханов, член правления патронно-трубочного треста бывший генерал-майор В. Л. Дымман, заведующий научно-техническим бюро оружейно-пулеметного треста бывший генерал-лейтенант Н. В. Шульга. (Расстрельные списки. - М., 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. С. 37-38.)

Это был единственный расстрел в военной среде, о котором написали центральные газеты. Более ни о каких репрессиях среди военных, хоть и бывших, в советских газетах не писали. По Москве же ходили слухи, что генералов расстреляли вместе с рядом других ученых-химиков, и что один из них, вняв обещанию о сохранении жизни, даже написал в камере какую-то серьезную научную работу. (Шитц И. И. Дневник великого перелома. - Париж, 1991.- С. 152.)

Чего переживать, спросите вы, расстреляли ведь только членов правлени трестов, но ведь остались и другие руководители Главного управления? В том-то и дело, что за этим рассуждением мы теряем понимание истинной трагедии расстрела этих пяти людей для всей оборонной промышленности СССР. По бюрократической схеме большевиков, номинальными руководителями главного управления и трестов должны были быть надежные партийцы. Их профессиональная пригодность - умение руководить военной промышленностью ВКП(б) не волновало. Зачем? Ведь дл этого есть военспецы! А чтобы эти самые бывшие генералы и полковники имели какой-то юридический статус, им раздали вторые должности помощников и членов правлений.

Некоторое врем спустя, а именно в январе 1930 года, был арестован еще ряд сотрудников Главного управления военной промышленности. Двое из них, заместитель председател научно-технического совета Вохимтреста бывший генерал-майор Б.К. Корнилович и помощник директора завода Вохимтреста Н.М. Шафров, 23 сентября 1930 года также были расстреляны по обвинению во вредительстве и все той же контрреволюции. (Расстрельные списки. - М., 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 82.) После уничтожения этих "винтиков" советская военная промышленность сильно застопорила свой ход.

Но это, к сожалению, было только начало. После разгрома Главного управлени военной промышленности ОГПУ серьезно взялось за оставшиеся в СССР артиллерийские кадры. Летом 1929 года начались повальные аресты в Центральных артиллерийских мастерских, где работали в основном военспецы. На сей раз "контрреволюционную организацию" следователям выявить не удалось, и ОГПУ пришлось "пришить" своим подопечным банальное вредительство. По этому делу 4 июня 1930 года было расстреляно четыре человека во главе с главным инженером Центральных артиллерийских мастерских бывшим подполковником В.П. Грамолиным. (Расстрельные списки. - М., 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 65-66.) Еще более десятка сотрудников мастерских попали на каторгу.

Через Главное управление военной промышленности и Центральные артиллерийские мастерские ОГПУ получило выход на прямого заказчика и пользователя их продукции в армии - Артиллерийское управление РККА. И здесь кулаки следователей ОГПУ поработали в полную силу.

Первые аресты сотрудников Артиллерийского управления начались еще летом 1929 года, Одним из первых был схвачен помощник члена Артиллерийского комитета бывший подполковник А.С. Бараблин, поддерживавший деловые контакты с Центральными артиллерийскими мастерскими. С него, а также с других ранее арестованных артиллеристов, началс разматываться клубок "вредительской контрреволюционной деятельности" в Артиллерийском управлении.

Руководителями заговора по версии ОГПУ считались инспектор артиллерии РККА бывший полковник В. Д. Грендаль, начальник Артиллерийского управлени в прошлом генерал Ю.М. Шейдеман, а также его помощники - полковники А.А. Дзержкович и Дмитриев. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 267, дело контрреволюционной группы инженерного управления РККА, письмо С. В. Гнедича, с. 124; ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 14, Ленинградское дело, с. 76.)

На протяжении ноябр 1929 - февраля 1930 года были арестованы почти все сотрудники артиллерийской инспекции, управления и научного комитета. Десятеро из них во главе с помощником председателя Артиллерийского комитета бывшим полковником В.Р. Руппенейтом 20 октября 1930 года были расстреляны. (Расстрельные списки. - М., 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 99-101.) Дзержкович и Дмитриев получили различные сроки заключения, а судьба выдающегося русского артиллериста Ю.М. Шейдемана, к сожалению, неизвестна.

Интересно отметить, что, несмотря на такой колоссальный по тем временам расстрел, некоторые сотрудники Артиллерийского управления были даже отпущены. Вышел на свободу и один из тех, кто по сценарию, составленному следователями, был одним из главных заговорщиков - В.Д. Грендаль, участвовавший затем во Второй мировой войне и умерший в Москве в 1940-м году в звании генерал-полковника артиллерии. Почему им так повезло? Как видно из письма сотрудника инженерного управления С.В. Гнедича, арестованного по делу "Весна", на допросах, дабы сломить его, следователи показывали дела "раскаявшихся" и отпущенных, а также "не раскаявшихся" и расстрелянных артиллеристов. Вот, мол, смотри - они честно стали на службу советской власти. Впрочем, к этому письму мы еще вернемся. Но письмо Гнедича красноречиво свидетельствует, что некоторые военспецы из Артиллерийского управления были завербованы и затем "стучали" на своих же еще не схваченных товарищей.

Еще одна ниточка "контрреволюционной деятельности" в среде артиллеристов потянулась в Военную академию РККА. Здесь 23 декабря 1929 года был арестован, а 17 августа 1930 года расстрелян преподаватель кафедры артиллерии, бывший полковник М.Г. Попов.

Не менее сильный удар был нанесен и по многострадальному Военно-топографическому управлению РККА, до 1930 года пережившему не одну чистку. Впрочем, как раз этому есть свое объяснение. Дело в том, что в начале гражданской войны многие военспецы, не желавшие воевать на стороне красных, попрятались по всевозможным безобидным местечкам, за работу в которых при победе белых им бы ничего не было. Одним из таких тепленьких местечек и стало Военно-топографическое управление, где на должностях рядовых чертежников и топографов пристроились видные военные с высокими званиями.

Естественно, ЧК, а затем ОГПУ неоднократно обращало свой взор на "контрреволюционный состав" в Военно-топографическом управлении, в то время - корпусе. Подливал масла в огонь и неугомонный кляузник М.Д. Бонч-Бруевич. Именно с его подачи весной 1923 года были отданы под суд начальник корпуса военных топографов бывший полковник О.Г. Дитц, его помощник Иванищев, начальник аэрофотографического отряда Животовский и комиссар Цветков. Второй помощник Дитца бывший полковник А.Н. Максимович отделался легким испугом - всего лишь был выгнан из РККА. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 248(187), дело Тарановского А. Д., с. 21.) По этому же делу был арестован и старый начальник корпуса военных топографов, преподаватель Военной академии, бывший генерал-майор А.И. Аузан.

Еще одна волна репрессий захлестнула Военно-топографический корпус осенью 1923 года. По настоянию нового комиссара А.И. Артамонова из состава корпуса были уволены начальник управления бывший полков ник П.В. Кремляков, руководители астрорадиоотряда подполковники А.В. Кожевников и И.В. Орешкин, начальники Омского отдела генерал-майор Н.Д. Павлов и Северо-Восточного - И.И. Селиверстов, а также много рядовых сотрудников (там же, с.22).

Фактически после всех этих потрясений в Военно-топографическом корпусе осталось лишь четверо профессионально подготовленных военных, в свое врем окончивших геодезическое отделение Военной академии: новый начальник корпуса бывший полковник А.Д. Тарановский, начальник геодезического отдела подполковник П. П. Аксенов, руководители отдела научных работ генералы Н. О. Щеткин и Я. И. Алексеев. Их-то как раз и сцапали в 1930 году.

Практически все сотрудники Военно-топографического управления оказались в тюремных камерах на протяжении февраля-марта 1930 года. Попали сюда и помощник начальника управления П. П. Аксенов, а также Щеткин и Алексеев. Порфирию Петровичу Аксенову предъявили обвинение в руководстве контрреволюционной организацией в управлении, остальным - в участии в этой организации и вредительской деятельности. Часть сотрудников Военно-топографического управлени "созналась" в своих грехах и 30 сентября 1930 года во главе с Аксеновым была расстреляна. (Расстрельные списки. - М., 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 83-85.) Остальные же, в том числе и Щеткин с Алексеевым, получили раз личные сроки.

Намного больше повезло Александру Дмитриевичу Тарановскому, в то время - начальнику съемки города Архангельска. Добраться до него в Северные края ОГПУ долгое время почему-то не считало нужным. И лишь 21 декабря 1930 года, когда на Тарановского дали малозначительные показания арестованные преподаватели Военной академии, был подписан ордер на его арест.

Но и тут Тарановскому повезло: коллеги, способные засвидетельствовать его контрреволюционную деятельность, были уже расстреляны. Вероятно, Александр Дмитриевич знал это, а потому на допросах категорически отрицал предъявленные ему обвинения. В общем, следователи ОГПУ от Тарановского ничего не добились, и 10 мая 1931 года он был сослан в Северный край сроком всего на 3 года. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 248(187), дело Тарановского А. Д., с. 38.)

В общем, к лету 1930 года в ОГПУ уже вырисовалась картина грандиозного "заговора" бывших офицеров в СССР. Появились и центры разветвленной сети "контрреволюционной организации": Главное управление военной промышленности во главе с В.С. Михайловым, Артиллерийское управление А. А. Дзержковича и В. Д. Грендаля, Военно-топографическое управление П. П. Аксенова. Собственно, эти аресты, а также репрессии среди бывших белых генералов и офицеров и стали предтечей грандиозного дела "Весна" 1931 года.

Кроме того, участие в " контрреволюционных организациях" большого количества артиллеристов вынудило ОГПУ обратить особое внимание на Ленинград, где до революции находились основные кузницы артиллерийских кадров: Михайловское и Константиновское училища.

Репрессии среди бывших белогвардейцев и реэмигрантов

День 14 августа 1930 года стал последним проведенным на свободе для большинства бывших белых генералов и офицеров. Почему именно в этот день ОГПУ решило устроить массовые аресты - до сих пор загадка. А белых в СССР и особенно в Москве было действительно очень много.

Итак, по состоянию на начало 1921 года только в РККА служило 14 390 генералов и офицеров различных белых армий. В подавляющем большинстве это были командные кадры капитулировавших в 1920 году в Сибири войск Колчака, на Северном Кавказе - Кубанской армии и некоторых донских частей, под Одессой и Новороссийском - деникинских соединений. Естественно, в Красную Армию бывшие офицеры принимались далеко не сразу. Существовали специальные фильтрационные лагеря и тюрь мы, где после окончания следствия бывшие белые либо становились военспецами, либо отправлялись "в расход". Многие пленные казачьи генералы, да и не только они, категорически отказались вступить в РККА, и за это были расстреляны на Северной Двине в 1921 году: Балабин Ф.И. (донец), Г.К. и С.Н. Бородины (оренбуржцы), Марков П.А. (донец), Мальчевский Н. (кубанец), Серафимович (кубанец), Слесарев К.М., Толстов С.Е. (уралец), Хоранов В.3. (осетин), М. Юденич.

В 1921 году ряды Красной Армии значительно пополнились за счет командного состава Кавказских республик, и офицеров, в гражданскую войну проживавших на их территориях. Но кавказцам повезло больше, чем белым, - они избежали фильтрационных лагерей, и в большинстве своем организовано вступили в РККА.

После 1921 года постоянный приток контингента бывших белых обеспечивали реэмигранты, возвращавшиеся на Родину в основном с Балкан, - из числа интернированных врангелевцев. Причем ехали они не десятками и не сотнями - тысячами. И среди этих тысяч - сотни белых генералов и офицеров.

По нашим подсчетам, основанным на сообщениях различных эмигрантских изданий, в 20-х годах домой вернулось 20 белых генералов: Н.С. Анисимов (в 1924 из Харбина), Ю.Ф. Волошинов, Г. К. Гравицкий, С. К. Добророльский, Е. И. Достовалов, Е. Зеленин, П. П. Иванов-Ринов, И. Клочков (донец), А. С. Мильковский, Е. Миронов, Муравьев, Налетов, А. А. Носков, В. М. Остроградский, Рудаков (оренбуржец), Савватеев (донец), А. С. Секретев (донец), Я. А. Слащев, Н. Т. Сукин, Тундутов.

Кроме того, к вышеуказанному списку можно также добавить донского генерала И.Л. Николаева, вернувшегося вместе с Секретёвым и Савватеевым.

Впрочем, собственно до дому из этих генералов доехали не все. На пример, кубанский генерал Муравьев с несколькими другими офицерами в 1923 году был вывезен в Мурманск, где и расстрелян.

В 1923 году процент бывших белогвардейцев в рядах РККА был весьма высок. В частности, это хорошо прослеживается по "Списку лиц с высшим военным образованием... в РККА" на 1923 год. Всего в списке значится 454 генштабиста, включа окончивших в свое время академию по 2 разряду. 93 человека, или больше 20 процентов, составляли военные, вступившие в РККА из белых и национальных армий в 1920-1922 годах. Из них в различных белых формированиях Сибири ранее служило 23 генштабиста (в том числе 10 генералов), в Добровольческой и казачьих армиях - 35 (в том числе 12 генералов), национальных армиях Кавказа и прочих - 35 (в том числе 11 генералов). ("Список лиц с высшим военным образованием... в РККА".-М., 1923.)

В массе бывших белых военных еще со времен гражданской войны существовали свои авторитеты. Среди генералов сдавшейся в 1920 году красным Кубанской армии таковыми считались собственно командующий армией генерал Н. А. Морозов и командир пластунов (кубанской пехоты) генерал И. И. Бобрышев (Бобряшев). Из сибиряков особым авторитетом пользовались генералы В. И. Моторный (бывший начальник штаба Уральской армии) и П. П. Каньшин.

Этим генералам большевики старались оказывать особое уважение. В частности, Н. А. Морозов стал профессором Военно-политической академии в Ленинграде, В. И. Моторный - академии ВВС, а П. П. Каньшин несколько лет служил на ответственных постах в Красной Армии. Лишь легендарный генерал Бобрышев уклонился от "высокой чести" служить большевикам, и работал простым счетоводом в Москве.

В Кавказской, а затем Кубанской армии Иван Иванович Бобрышев доблестно командовал пластунскими батальонами, а во время перехода кубанцев на сторону красных был тяжело болен. Именно поэтому в белой эмиграции считалось, что генерал Бобрышев (Бобряшев) умер в Бутырской тюрьме в 1920 году. Как видим, это не так.

Иван Иванович был частым гостем в доме профессора Военной академии РККА А. Е. Снесарева. Его называли кубанским кумом Андрея Евгеньевича. Сам же Снесарев на допросах упорно именовал Бобрышева полковником, каковым он был еще в царской армии. Многие видные военные знали Ивана Ивановича и через Снесарева поддерживали с ним общение. Таким образом, генерал Бобрышев в какой-то степени был связующим звеном между бывшими белыми и красными генералами и офицерами.

Из реэмигрантов, вернувшихся в Советскую Россию в 20-х годах, в Красную Армию были приняты лишь единицы. Так, из перечисленных выше 20 белых генералов, приехавших в СССР, лишь Я. А. Слащев да А. С. Секретёв были зачислены на военно-преподавательскую работу. Остальным же пришлось довольствоватьс в лучшем случае положением мелких советских служащих. Почему только этим двум генералам была оказана така честь?

Дело в том, что оба этих генерала были именитыми белогвардейскими военачальниками: Слащев - деникинским, а Секретёв - донским. Именно вслед за ними и благодар их призывам стали возвращаться на Родину многие другие белые эмигранты. Поэтому в рекламных целях советская власть приняла обоих генералов на службу в РККА: Слащев стал преподавателем школы комсостава "Выстрел", Секретёв - Московской кавалерийской школы ОГПУ (!).

Бывший командир 4-го Донского корпуса белых Алексей Степанович Секретёв вернулся из эмиграции в начале 1923 года. Еще в Болгарии он примкнул к Союзу возвращения на Родину, в рамках которого основал так называемый Казачий стан из казаков, желающих уехать в Советскую Россию. В 1922 году Секретёв подписал обращение "К войскам Белой армии" с призывом ехать домой. К генералу примкнуло человек 15 из высшего командного состава казачьих частей, а также множество офицеров и рядовых казаков. В начале 1923 года весь Казачий стан генерала Секретёва был перевезен в СССР. Сам Алексей Степанович вместе с вернувшимися несколькими генералами и полковниками попал в Москву, где в один из зимних вечеров явилс на квартиру к известному военспецу, донскому артиллеристу и преподавателю Военной академии Евгению Матвеевичу Голубинцеву. По рассказам Голубинцева на допросах, вся компания была сильно пьяна, и Евгению Матвеевичу всех их пришлось выставить за двери. В кампанию Секретева, соученика Голубинцева по Донскому кадетскому корпусу, также входили бывшие казачьи генералы Савватеев и И. Л. Николаев, донские полковники Борис Секретёв, Леонид Власов, Николай Андреев и родственник Евгения Матвеевича Авенир Фомин. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 97(75), дело Голубинцева Е. М, с. 9.)

Совершенно иной контингент реэмигрантов представляли бывшие чины так называемых цветных частей Добровольческой армии - алексеевцы и марковцы. У Деникина, а затем Врангел Марковская дивизия и Алексеевский полк наравне с корниловцами и дроздовцами считались самыми отборными белогвардейскими формированиями. Поэтому возвращение домой представителей этих формирований выглядело более чем подозрительно. Причем и возвращались-то не мелкие чины: два генерала, один полковник, как минимум, десятка два офицеров.

Самым известным в этой категории реэмигрантов был генерал-майор Юрий Константинович Гравицкий, участник Ледяного похода, в 1919-1920 годах командовавший Сводно-Стрелковым полком, а в Галлиполи возглавивший Алексеевский полк. Он, первопоходник, один из первых белых добровольцев, в силу своей предыдущей деятельности не мог вот так с бухты-барахты вдруг искренне полюбить советскую власть. Более того, еще летом 1921 года, когда Гравицкий находился в эмиграции, красная разведка называла его одним из членов реставраторской группы во главе с командующим добровольческими частями генералом Кутеповым, куда входили командиры всех цветных частей, (Русская военная эмиграция 20-х - 40-х годов, сб. док. - М., 1998. - Т. 2. - С. 57.)

И как же Гравицкий докатился до возвращения на Родину? Очень может быть, что Юрий Константинович был направлен белогвардейским командованием в Советскую Россию для налаживани подпольной работы. Известно, что инициатором такой деятельности был генерал Кутепов, а Гравицкий являлся не только его подчиненным, но и близким боевым товарищем.

Чтобы раскаяние Юри Константиновича походило на правду, в Галлиполи ему "подмочили" репутацию; произвели расследование одной, в общем-то, мало стоящей операции весны 1920 года, по итогам которого Гравицкого признали виновным в ряде упущений. Из-за этого уже 5 июня 1921 года Ю. К. Гравицкий был отстранен от командования Алексеевским полком. (Партизанский генерала Алексеева полк // Первопоходник. - 1974. -№21.- C.46.)

Теперь Юрий Константинович "со спокойной совестью" отправился в советскую репатриационную комиссию. Наверняка резкое перекрашивание такого заслуженного белого генерала вызвало какие-то подозрения у большевиков, но, несмотр на это, Гравицкий все же уехал на Родину. Вместе с Юрием Константиновичем ряды белой армии покинули и его сослуживцы: генерал-майор Е. И. Зеленин и полковник Д. В. Житкевич.

Генералы Гравицкий и Зеленин осели в Москве, Житкевич уехал домой на Черниговщину. Юрий Константинович хорошо устроился - стал пожарным ВСНХ СССР. К тому времени в Москве собралось много бывших белых, в том числе чинов цветных частей. Все они, естественно, общались между собой, и... поддерживали отношения с "руководством" - ветеранами Ледяного похода, старшим из которых как раз и был Гравицкий. Об этом дал интересные показания бывший кадет 2 Московского кадетского корпуса и вольноопределяющийся Лейб-гвардии Казачьего полка белых В. С. Лебедев, арестованный по делу "Весна": "Отрывочные разговоры с перечисленными членами организации (бывшими кадетами - Прим. Я. Т.) навели меня на мысль, что в случае открытого выступления руководство членами организации главным образом рассчитывалось на бывших белых офицеров, в особенности участников первых походов (Ледяного, Степного и т. д.). Также указывалось на бывших белых казачьих офицеров". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, сборник показаний членов Московской контрреволюционной организации, показания Лебедева В. С., с. 81.)

Конечно, за Юрием Константиновичем и прочими бывшими белыми пристально следили органы ОГПУ. Но что именно стало последней каплей для начала погрома вчерашних белогвардейцев, я сказать не могу.

Итак, 14 августа 1930 года по Москве прокатилась волна массовых арестов бывших белых. Были схвачены бывшие генералы Секретёв, Савватеев, Бобрышев, Николаев, Зеленин, а через две недели к ним присоединился и Гравицкий. В эту же компанию попал и один бывший сибирский белый генерал А. И. Редько, в 1920 году командовавший против красных Тобольской группой войск. Также было арестовано множество офицеров и бывших белых политических деятелей, в частности - член правительства Кубанской рады П. М. Каплин.

Об арестах бывших белогвардейцев в Москве сразу же стало известно. Так, на допросах по делу "Весна" профессор Военной академии Е. М. Голубинцев рассказывал, что, вернувшись 30 августа 1930 года из полевой поездки, он получил от своего родственника Авенира Фомина записку с сообщением, что все они арестованы.

В записке в числе арестованных также были названы полковники Аггеев и Николай Голубинцев. Фомин предупреждал Евгения Матвеевича о грозящей ему опасности: на допросах на него наговаривали братья Секретё вы и Николай Голубинцев. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 97(75), дело Голубинцева Е. М., с. 9.) Впрочем, на сей раз для Е. М. Голубинцева все обошлось, и он остался на свободе.

Всем бывшим белогвардейцам вменялись в вину подготовка вооруженного восстания и шпионаж. По приговору Коллегии ОГПУ от 3 апреля 1931 года 31 активный участник организации бывших белогвардейцев был приговорен к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение 8 апреля. Среди расстрелянных значились генералы А. С. Секретёв (бывший командир 4-го Донского корпуса), И. Л. Николаев (начальник 10 Донской дивизии), И. И. Бобрышев (командир пластунов), А. И. Редько (командующий Тобольской группой войск), Ю. К. Гравицкий (командир Алексеевского полка), Е. И. Зеленин (комбриг 6-й пехотной дивизии), полковники Д. В. Житкевич (командир Самурского полка), Б. Д. Макуха (начальник конвоя) и многие другие.

Впрочем, это не был единственный расстрел. Там же, в Москве, расстреляли так называемую кадетскую организацию - бывших учащихся, выпускников и преподавателей Московских кадетских корпусов, а также еще ряд в прошлом белых командиров, В частности, были расстреляны генералы Ю. Ф. Волошинов и Савватеев. Был арестован, и, возможно, также расстрелян бывший белый генерал В. М. Остроградский (по крайней мере, эта участь постигла его сына - московского кадета). Также по логике вещей, возможно, были расстреляны и арестованные казачьи полковники Аггеев и Борис Секретёв, но подтверждений этому пока не найдено.

К сожалению, масштабы погрома бывших белогвардейцев мне не известны. По крайней мере, можно утверждать, что летние аресты 1930 года касались лишь Москвы. В Ленинграде и на Украине ликвидация белых состоялась в рамках дела "Весна" в конце 1930 - начале 1931 года. В Сибири же истребление бывших белогвардейцев вообще пришлось на 1932 год.

Как сражалась Революция с полковником Какуриным

В наши дни во многих вузах история гражданской войны изучается по переизданному в 1990 году двухтомнику "Как сражалась Революция", принадлежащему перу бывшего полковника Генштаба, преподавателя Военной академии РККА Н.Е. Какурина. Что ж, издание интересное, да и взгляд автора на историю гражданской войны весьма своеобразен и нестандартен. В общем, в книге Какурина действительно можно найти много любопытных вещей.

Сам Николай Евгеньевич до 1920 года служил в различных армиях белогвардейской направленности: войсках гетмана Скоропадского, в армии Западно-украинской народной республики, части которой осенью 1919 года перешли в состав Вооруженных сил Юга России, а весной 1920-го - в РККА. У красных Какурин остался до конца гражданской войны: в Польскую кампанию был начальником штаба 8 стрелковой дивизии, затем командовал 10-й дивизией, 4-й и 3-й армиями, был помощником командующего Западным фронтом. В 1921 году Какурин занимал должность начальника штаба войск Тамбовской губернии, которыми во время ликвидации Тамбовского восстания руководил Тухачевский, затем участвовал в покорении Бухарского ханства. С 1921 года Николай Евгеньевич преподавал в Военной академии РККА, где написал ряд интересных работ по гражданской войне, в том числе и упомянутый двухтомник "Как сражалась Революция".

Несмотря на заслуги перед советской властью, Н. Е. Какурин находился под колпаком у органов еще с 1922 года, когда его двоюродная сестра Е. А. Зайончковская стала одним из главных осведомителей ОГПУ. Естественно, стучала она и на брата. А Какурин, не зная об этом, был достаточно откровенен с сестрой. Как он сам затем признавалс на допросах: "В связи с моими личными переживаниями сблизился я с моей двоюродной сестрой Ольгой Андреевной Зайончковской (по мужу Поповой)". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 54, дело Какурина Н. Е., с. 40).

Когда 14 августа 1930 года начались повальные аресты бывших белогвардейцев, в том числе и служивших в РККА, Николай Евгеньевич сильно перепугался. Оставаясь на свободе, он, вероятно, наговорил Зайончковской о происходящем столько, что информация Какурина многим из его коллег вышла боком.

Почему? Только в Военной академии, где Н. Е. Какурин преподавал, 14 августа были арестованы его коллеги бывший колчаковец С.Н. Коллегов и офицер Грузинской армии А.Р. Нацвалов. Оба они успели отличиться на советской службе, и, по большому счету, находились в одном с Николаем Евгеньевичем положении. Также был схвачен и близкий друг Какурина еще по учебе в Николаевской военной академии, бывший полковник И.Л. Троицкий, а 19 августа был взят и он сам...

Какова была официальная причина ареста Какурина? Среди преподавателей давно ходили слухи о, мягко говоря, не совсем понятной личной жизни Никола Евгеньевича. У него была семья, но была и любовница - абсолютно глупая, но красивая цыганка Мелихова-Морозова, очаровавшая высокого эстета Какурина (ведь полковник Генштаба, как ни как!) своим дивным пением. В Военной академии не было секретом, что на квартире у цыганки иногда собирались коллеги и друзья Никола Евгеньевича. Вместе с тем, решительно все подозревали Мелихову-Морозову в связях с иностранными разведками (что, в общем-то, не исключено). Когда же Какурина арестовали, то его сослуживцы решили, что это случилось именно из-за цыганки, но... с подачи жены. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 67, дело Бесядовского К. И., с. 67-об.)

Благодаря Зайончковской амурные истории Какурина вместе со всеми слухами по этому поводу были хорошо известны на Лубянке. Также было известно и о том, что Николай Евгеньевич имел какие-то знакомства с американскими исследователями и журналистами. Цыганка плюс американцы... Все это и стало причиной ареста Какурина.

На первых допросах Николай Евгеньевич пытался говорить следователям о своих заслугах перед советской властью, рассказывал, как собирался вступить в Коммунистическую партию: "Я в лозунгах борьбы за международное объединение трудящихся видел уже не только одну фразу, а понятие, насыщенное конкретным содержанием. Ради него шли сражаться и умирать мои ближайшие боевые товарищи. Я был им обязан очень многим и считал, что должен теперь безоговорочно идти вперед за ними и уяснить себе отчетливо те этапы, которые они уже прошли. Мне чувствовалось, но не представлялось отчетливо еще, что парти идет по какой-то новой дороге, которая ее приведет к цели. Я перейду прямо к тому периоду, который связан в моей жизни со стремлением войти самому в партию. Прежде всего скажу, что странным может показаться такой скачок... Да, теперь с дальности десяти лет оно так и оказывается. Конечно, был и сырой и мало подготовленный материал. На мысль о подаче заявления в партию я пришел не сразу. Совестно было, по правде, лезть с таким хвостом вроде различных перипетий моей предшествующей двух летней жизни. Но в разговорах с предреввоентрибунала 3-й армии Гурьевым, с которым мы близко сошлись, он как-то сам спросил, а отчего вы при наметившемся вашем новом мировоззрении не пробуете вступить в партию и тем самым показать, что вы ваши новые убеждени не на словах, а на деле будете проводить. Я ответил, что стесняюсь прошлого, не хочу делать глупую фигуру, являясь с таким ничтожным багажом заслуг в партию. Что я, собственно, сделал? Мог бы дать и больше гораздо, если бы не болтался сбоку припека где-то два года. Так этот разговор и прикончился. Но потом я подумал - кое-какую маленькую боевую заслугу я принес, по-видимому, раз меня ценят и мне доверяют, частично ошибки прошлого, пожалуй, искуплены, теоретически подготовлюсь, а пока действительно вступлением на этот путь постараюсь скорее в себе самом изжить воспоминания о прошлом. Я переговорил с членом P.B.C. армии Мехоношиным; он направил меня к начпоарму Рафэсу: этот, как теперь помню, сказал: Украина хорошая была школа для вас - она научила изжить все иллюзии мелкой буржуазии. Дал кое-какие книги. Написал заявление - это было в январе месяце 1921 г., когда армия уже расформировалась. Мое заявление пришлось подавать уже в штазапе и оно разбиралось в тамошней ячейке, если не ошибаюсь, в апреле; это был период наступления нэпа, по крайней мере, поворота на его курс. Помню, что в коммунистических кругах разговоры о нэпе были большие. Происходили споры; иные считали, что это отступление по всей линии, иные утверждали, что это тактика, не нарушающа основной программы и ее конечных целей, считали, что это, дав передышку крестьянству после гражданской войны, в которой система военного коммунизма была логически неизбежной для успешного окончания войны, закрепит союз пролетариата и крестьянства. Я считал, что ЦК партии знает лучше, что надо делать (это был пережиток старой военной субординации), а по-своему толковал это так, что, конечно, делается известная уступка крестьянству, чтобы оживить стимул его к поднятию производительности сельского хозяйства, сравнивал это по аналогии с передышкой, ради которой был заключен Брестский мир, но возможно, что этот период будет и продолжителен. Но, в общем, скажу прямо теперь, что в своей точке зрения я, конечно, всех глубоких корней явлений не искал тщательно; пожалуй, я скорее брал готовую формулу: не отказ от программы, а тактический маневр, значит, будь спокоен и слушайс старших, которым виднее; само собою разумеется, что эта точка зрения слушатьс старших являлась известным показателем моего еще слабого политического мышления перед оценкой крупных явлений". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 54(72), с.35-об-36).

Глупый, смешной и никому не нужный популизм Какурина в результате его же и погубил. Следователи, видать, были тоже не дураки, в программе и задачах партии разбирались не хуже Николая Евгеньевича, и его просто подловили на вопросах борьбы с троцкизмом, отношения к нэпу и правой оппозиции. Почему именно на этом?

Дело в том, что по вопросам с американскими журналистами Какурину удалось полностью оправдаться; имел, мол, только официальные контакты, причем по просьбе крупных советских деятелей и при участии соответствующих партийцев. Зато по поводу Мелиховой-Морозовой Николаю Евгеньевичу отвертеться так и не удалось. Кстати говоря, судьба этой цыганки неизвестна: в деле Какурина, хранящемся в Киеве, нет ни одного указания на арест либо ее свидетельские показания.

Также Какурин признался, что у Мелиховой-Морозовой иногда появлялись его друзья, проводились вечеринки, но утверждал, что никаких антисоветских разговоров не велось. Рассуждения Какурина об "официальной" линии ЦК, ее защите, о левом и правом уклонах, скорее всего, были спровоцированы вопросами следователей, которые, в конце концов, вынуди ли его назвать "близкой" установку правых. Это зафиксировано в протоколе допроса от 23 августа: "Собственно, мои антитроцкистские позиции были не столько защитой официальной линии ЦК, сколько явным несогласием с тем нажимом на крестьянство, который лежал в основе этой платформы. Как тогда я убедилс с левым выступлением, левой фразой мне было не по пути. Другого течения, более отвечающего моему мировоззрению в партии, еще не было. Отчетливо совершенно ощущал, что формы диктатуры меня начинали не удовлетворять. На этой основе выросла у меня апатия, скука от постоянных дискуссий и, наконец, поколебалось убеждение в монолитности партии. И понял, что еще такие толчки могут при вести к развалу. Я мыслил, что вновь нарождающийся, правый уклон является исходом к избежанию этих толчков, не меняя основных установок программы. Симпатии мои поэтому склонялись теоретически к правому уклону. Установка правых по крестьянскому вопросу мне являлась близкой. Я понимал тогда, что в случае успеха правого течения видоизменяются некоторые формы существа Советского союза, а в связи с этим и диктатуры при сохранении ее основной установки в целом". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 54(72), с.43).

Итак, на допросе Какурин признался в том, что симпатизировал "правому уклону" - диктатуре. А это уже попахивало симпатиями к "антипартийному" правому блоку - Бухарину, Кондратьеву, Суханову, Громеналю, с которыми в то врем "правильные" партийцы во главе со Сталиным вели жестокую борьбу.

К сожалению, на протоколе допроса от 23 августа 1930 года показани Н. Е. Какурина из его уголовного дела, хранящегося в киевском архиве Службы безопасности Украины, обрываются. Что было дальше, можно узнать из справки по делу Тухачевского и компании, составленной в 1964 году.

Уже 26 августа Какурин дал показания на своего товарища и начальника в гражданскую войну М. Н. Тухачевского, а также на ряд коллег: "В Москве временами собирались у Тухачевского, временами у Гая, временами у цыганки. В Ленинграде собирались у Тухачевского. Лидером всех этих собраний являлс Тухачевский, участники: я, Колесинский, Эстрейхер <-> Егоров, Гай, Никонов, Чусов, Ветлин, Кауфельдт. В момент и после XVI съезда было уточнено решение сидеть и выжидать, организуясь в кадрах в течение времени наивысшего напряжения борьбы между правыми и ЦК. Но тогда же Тухачевский выдвинул вопрос о политической акции, как цели развязывания правого уклона и перехода на новую высшую ступень, какова мыслилась как военная диктатура, приходящая к власти через правый уклон. В дни 7-8 июля у Тухачевского последовали встречи и беседы вышеупомянутых лиц и сделаны были последние решающие установки, то есть ждать, организуясь... "(Военные архивы России. - М., 1993. - Вып. 1. - С. 104.)

Но, несмотря на продолжение "откровений", никаких "пикантных" подробностей Какурин рассказать не смог. В основном Николай Евгеньевич подробно описывал разговоры в компании, общие взгляды на внутрипартийную борьбу и возможности участия в ней. Впрочем, 5 октября у Какурина проскочило несколько любопытных признаний о Тухачевском: "Далее Михаил Николаевич говорил, что, наоборот, можно рассчитывать на дальнейшее обострение, внутрипартийной борьбы. Я не исключаю возможности, сказал oн, в качестве одной из перспектив, что в пылу и ожесточении этой борьбы страсти и политические, и личные разгораютс настолько, что будут забыты и перейдены все рамки и границы. Возможна и такая перспектива, что рука фанатика для развязывания правого уклона не остановится и перед покушением на жизнь самого тов. Сталина...

У Мих. Ник., возможно, есть какие-то связи с Углановыми, воз можно, с целым рядом других партийных или околопартийных лиц, которые рассматривают Тухачевского как возможного военного вождя на случай борьбы с анархией и агрессией. Сейчас, когда я имел время глубоко продумать все случившееся, я не исключу и того, что, говоря в качестве прогноза о фанатике, стреляющем в Сталина, Тухачевский просто вуалировал ту перспективу, над которой он сам размышлял в действительности". (Военные архивы России. - М., 1993.-Вып. 1.- С. 104.)

Подобные показания на Тухачевского дал и друг Какурина Иван Александрович Троицкий. Вскоре им была предоставлена очная ставка с Тухачевским, на которой они подтвердили свои показания. А вот дальше с делом Какурина и его рассказами о правом уклоне что-то не вяжется. По логике вещей, тогда же должны были быть арестованы и допрошены все участники вечеринок: Колесинский, Эстрейхер-Егоров, Гай, Никонов, Чусов, Ветлин и Кауфельдт. И что же?

Доподлинно известно, что ни в 1930, ни в 1931 годах Гая Дмитриевич Гай не арестовывался, он был арестован в 1935-м и расстрелян в 1937 году с Г. А. Ветлиным и Р.А. Эстрейхером-Егоровым. Ф. П. Кауфельдт также арестовывался, и, как и И. А. Троицкий, согласился сотрудничать с органами ОГПУ. Уже в 1942 году Кауфельдт был осужден всего лишь на 5 лет. Троицкого репрессировали и расстреляли в 1939 году. Судьба прочих лиц неизвестна, но следов их ареста в 1930 году также не было обнаружено. В общем, дело крайне запутано. Непонятно и то, почему Троицкий был завербован ОГПУ, а Какурин остался сидеть в тюрьме. Может быть, Николай Евгеньевич отказался быть стукачом, а может, ему даже не предлагали сей "чести". В конце концов, уголовное дело Какурина оказалось "бесхозным": ни к какому из процессов "приклеить" его не смогли.

В начале 1931 года в ОГПУ вызрело решение осудить Н. Е. Какурина по делу "Весна". Но, загвоздка заключалась в том, что Какурин ни с кем из старых московских военспецов не общался. Следовательно, назвать его заговорщиком никто не мог. Тогда ОГПУ соригинальничало: дело Николая Евгеньевича "протащили" через Украину, то есть выбили показания на Какурина из арестованных военспецов "Киевского контрреволюционного центра".

От мнимого "руководителя" киевской организации бывшего генерала В. А. Ольдерогге на допросе от 25 декабря 1930 года были получены показания о том, что Какурин будто бы был одним из руководителей контрреволюционного заговора бывших офицеров. Сам Ольдерогге знал Николая Евгеньевича лишь по книгам, и заявил, что о его контрреволюционности знает от своих подчиненных, преподавателей В. Ф. Ржечицкого и Н. И. Чижуна (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А., с. 130). В свою очередь oт Ржечицкого были получены показания о том, что он будто бы знал об участии Какурина в контрреволюционной организации от преподавател Военной академии И. Ф. Ораевского. Однако в деле последнего Николай Евгеньевич вообще не упоминается. Так круг замкнулся... И все же 19 февраля 1932 года Н. Е. Какурин был осужден как руководитель "контрреволюционной офицерской организации" по делу ''Весна" к расстрелу с заменой на 10 лет ИТЛ. Хотя, как можно убедиться из дела Какурина, к "Весне" он не имел ни малейшего отношения...

Как же сложилась судьба прочих коллег Николая Евгеньевича, арестованных в августе 1930 года? Похоже, на допросах они дали какие-то показания еще на нескольких преподавателей из бывших белогвардейцев. 25 августа был схвачен товарищ Какурина по военному отделу Госиздательства, генштабист А. А. Буров, 30-го - бывшие колчаковские полковники, преподаватели Военной академии РККА В. Н. Соколов и А. X. Базаревский.

Кроме этих шести "главных" заговорщиков был арестован и ряд преподавателей из бывших белых офицеров, преподававших в гражданских вузах. Все они обвинялись в антисоветской деятельности. В чем же она заключалась?

Решительно никаких фактов контрреволюционной деятельности Коллегова и Соколова ни на допросах во время следствия по делу "Весна", ни по материалам других процессов не всплывало. Лишь Александр Андреевич Буров дал повод для ареста - он был чрезмерно болтливым человеком и сплетником. В гражданскую войну в чине капитана Буров служил в армии Колчака. Там же, в Сибири, он окончил Военную академию Генерального штаба, в составе которой затем перешел на сторону красных.

У большевиков Буров сначала работал в уставном управлении штаба РККА, затем был заведующим учебным отделом курсов усовершенствования комсостава, наконец, в 1929-м был назначен редактором военного отдела Госиздата. Здесь Буров будто бы распространял всевозможные военно-политические сплетни, например, что якобы Ворошилов хочет убрать из армии Каменева и Тухачевского, боясь их влияния. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3339(3178), дело Шильдбаха-Литовцева К. К., с. 12.)

На допросах от Бурова были получены подробные показания на находившегос в отставке бывшего военрука Высшего Военного Совета М. Д. Бонч-Бруевича. В частности, Буров утверждал, что Бонч-Бруевич является руководителем дворцового заговора против верхушки ВКП(б), критикует советскую власть и лично Сталина: "Вот этот кавказский баран Сталин довел страну до голода. Черт знает что - товаров нет". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т, 249(188), дело Бонч-Бруевича М. Д., с. 65-72.)

Абсурдность обвинения в антисоветских высказываниях Бонч-Бруевича, в общем-то, была понятна даже в ОГПУ. И, скорее всего, Буров наговаривал на Михаила Дмитриевича не без злого умысла: мол, так тебе и нужно, красный главком.

В отличие от Бурова, преподаватель Военной академии, бывший колчаковский полковник Александр Халильевич Базаревский на допросах был менее откровенным. Собственно, это если не спасло, то значительно продлило ему жизнь. Несколько месяцев Базаревский просидел в тюрьме, пока не пошел по делу "Весна" в обойме со всеми 20 арестованными преподавателями военных академий.

Причина ареста А. X. Базаревского была весьма оригинальной: по слухам, циркулировавшим среди военспецов, жена изменяла ему с видным советским деятелем Радеком. Базаревский тяжело переживал измену, и, похоже, пытался выяснять отношения с обидчиком. Это закончилось как арестом самого Базаревского, так и его жены. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 88(67), дело Бесядовского К. И., с. 67-об.)

Дело бывшего полковника Грузинской армии А.Р. Нацвалова было передано следователям, занимавшимся "контрреволюционными организациями" в Отдельной Кавказской армии. Еще в 1929 году многие кавказцы, недовольные политикой советской власти, с оружием в руках выступали против местного партийного и хозяйственного актива. Недовольных поддержали некоторые части Кавказской армии (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 98(76), дело Гатовского В. Н., с. 89). Восставшим симпатизировали военспецы из национальных частей РККА: командир Армянской дивизии А. П. Мелик-Шахназаров, Азербайджанской - Нахичеванский, 1-й Грузинской - Кавтарадзе, 2-й Грузинской - Георгадзе; начальник Грузинской школы А. К. Гедеванов и его брат, начальник управления армии Н. К. Гедеванов; Армянской школы - Тер-Григорьян (см. ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 23, дело Бежанова С. Г., показания Москаленко В. С., с. 548-551).

К сожалению, неизвестны реальные масштабы репрессий среди военспецов на Кавказе. Из перечисленных выше командиров многие дожили до 1937 года и были расстреляны уже во время большой чистки РККА. Из схваченных в 1930-1931 годах можно назвать лишь грузинских военных - братьев Гедевановых и Нацваловых (в том числе и упомянутого выше Антона Романовича).

Также неизвестны подробности дел бывших полковника В. Н. Соколова и капитана С. Н. Коллегова, но они, как и Буров, "признали" свое участие в контрреволюционных организациях. На основании показаний этих лиц вскоре был арестован лучший друг Бурова еще по борьбе с большевиками в Сибири, сотрудник 2 управления РККА С. К. Чикалин и еще несколько бывших колчаковских офицеров. Все они были обвинены в антисоветской деятельности и 9 апрел 1931 года расстреляны.

Е. Н. Какурин и А. X. Базаревский пока оставались в тюрьме, впереди их ждала "Весна" - дело контрреволюционного заговора бывших офицеров.

"Весна" пришла, воронки прилетели

Кто же стал "паровозом" нового громкого советского процесса с романтическим названием "Весна"? Первыми двумя арестованными по этому делу стали преподаватель Военной академии бывший генерал А. Е. Снесарев и помощник начальника 3-го управления военных перевозок штаба РККА, в прошлом генерал В. Г. Серебрянников.

В руки следователей ОГПУ они попали по разным причинам, и лишь осенью 1930 года их дела были органически вплетены в расследование по делу "контрреволюционной офицерской организации". Снесарев и Серебрянников были заслуженными военспецами. Снесарев на фронтах гражданской войны командовал армиями, а Серебрянников налаживал военные сообщения Восточного, Западного и Южного фронтов РККА.

Дело Серебрянникова дл "Весны" было мало значимым, зато свидетельства Снесарева стали начальным этапом серии массовых арестов многих бывших генералов и офицеров.

Военный ученый Андрей Евгеньевич Снесарев был арестован 27 января 1930 года по обвинению в участии в контрреволюционной монархи ческой организации Русский Национальный Союз. Видный русский генерал, он еще до революции был известен как большой знаток Средней Азии. В Первую мировую войну заслужил Георгиевское оружие, а также ордена Святого Георгия 4-й и 3-й степеней. К Октябрьскому перевороту Андрей Евгеньевич был уже генерал-лейтенантом, командиром корпуса. В мае 1918 года он вступил в РККА, был военным руководителем Северо-Кавказского округа, а затем - начальником Западного района обороны. В ноябре 1918 - марте 1919 года Снесарев командовал 16-й армией. С июл 1919-го по 1921 год Андрей Евгеньевич руководил Военной академией РККА (затем - академия имени Фрунзе), был профессором той же академии, а с 1927 года занимал должность военного руководителя Московского института Востоковедения.

Близость со многими выдающимися русскими учеными и погубила Снесарева. В его доме часто бывал профессор И. К. Озеров - "руководитель" Русского Национального Союза. В состав этого союза, по версии ОГПУ, входила в основном научная интеллигенция. Из военной среды кроме Снесарева по делу РНС проходили еще бывшие генералы и преподаватели Военной академии РККА Н. В. Владиславский и А. А. Свечин, впрочем, вскоре они были отпущены на свободу. Всего было арестовано 50 человек: 13 "организаторов", 26 "активных участников" и 11 "пособников и укрывателей".

13 августа 1930 года коллегия ОГПУ приговорила Озерова и Снесарева, как руководителей РНС, к расстрелу с заменой 10 годами концлагерей. (Центральный оперативный архив ФСБ РФ, ф. Р-40164, д. 4-б, дело Снесарева А. Е., с. 250. Материалы предоставлены московским историком О. Ибрагимовым-Капчинским).

Вроде бы на этом в деле Снесарева должна была быть поставлена точка. Но нет - в ОГПУ продолжали раскрутку военной линии Русского Национального Союза. Почему? Да потому, что как раз к этому и приложи ли руку тайные агенты ОГПУ, и в первую очередь Ольга Андреевна Зайончковская.

Еще с 1922 года Зайончковская занималась сбором сведений об известном русском военачальнике А. А. Брусилове и его окружении. Одним из ближайших знакомых Брусилова был Андрей Евгеньевич Снесарев. В 1924 году эти военачальники устроили на квартире у Снесарева собрание Георгиевских кавалеров. Вечер не был тайным, и его участники рассказали о нем многим своим знакомым. Дошли эти слухи и до ОГПУ, а оно. в свою очередь, усилило наблюдение за бывшими генералами.

После смерти Брусилова поток информации в ОГПУ о деятельности именитых военных не иссякал. Похоже, старалась все та же Зайончковская. Так, 21 февраля 1927 года в ОГПУ пришел донос на Снесарева, бывшего генерала В. Н. Гатовского и адмирала Доливо-Добровольского о их "работе" над воспоминаниями А. А. Брусилова: "Рукописи эти оставлены покойным Брусиловым в очень зачаточном состоянии в виде отдельных фраз, заметок, конспектов.

После смерти А. А. Брусилова вдова его дала этот материал в обработку трем лицам: В. Н. Гатовскому, Анд. Евг. Снесареву и своему родственнику Доливо-Добровольскому.

Дирижировала этим ансамблем сама Н. В. Брусилова... Обработано все должно было быть в духе "твердолобых" Англии и монархистов Германии. Н. В. Брусилова обещала при благополучном окончании всего дела уплатить вышеупомянутым лицам известный процент с предполагавшейся крупной получки, что и соблазнило всех. В. Н. Готовский смеется, что с Н. В. Брусиловой можно иметь дело только за большие деньги, т. к. она прямо говорила в таком духе: "Я, моя, и без Вас, дураков, сумела бы сама все "вспомнить", что хотел выразить Алексей Алексеевич, но мне нужно, чтобы вы, имена которых военная заграница все-таки немного знает, засвидетельствовали, что это действительно мемуары Ал. Ал. Брусилова... ". Но в некоторых местах Н. В. Брусилова диктовала нам со слов Брусилова такой военный абсурд, что мы сами ясно понимали свою роль, говорит В.Н. Готовский...". (Военные архивы России. - М., 1993. - Вып. 1. - С. 382.)

Конечно же, приведенный донос в разрезе развернувшегося вскоре дела "Весна" не имел особого значения. Но зато он весьма показателен для характеристики той атмосферы, в которой приходилось жить и трудиться военспецам.

Итак, ОГПУ знало о встречах Снесарева со своими боевыми товарищами по старой армии, существовании некой общности царских генштабистов. Но предъявлять Андрею Евгеньевичу доносы стукачей в качестве свидетельских показаний следователи все же не имели права. А сам Снесарев по этому поводу не "кололся". Нужно было найти хоть одну зацепочку, хоть одно "законное" свидетельство, и оно появилось, правда, лишь в октябре 1930 года. Впрочем, чтобы перейти к показаниям на Снесарева, нужно рассказать предысторию их появления.

* * *

В ночь с 1 на 2 августа 1930 года оперуполномоченными ОГПУ был арестован по обвинению во вредительстве на железных дорогах помощник начальника 3-го управления военных сообщений штаба РККА, бывший генерал В. Г. Серебрянников. На него указали арестованные еще в ноябре - декабре 1929 года сотрудники 3-го управления, инженеры Н. К. Голованов и А. А. Власов.

На первых допросах Серебрянников, как водится, категорически отрицал какую-либо вредительскую деятельность. Лишь 17 августа дал первые показания, заинтересовавшие следствие. В частности, Серебрянников "признал" наличие в управлении контрреволюционно настроенных лиц, и назвал пять человек: бывшего штабс-капитана А. К. Подвеберного, упомянутых выше инженеров А. А. Власова и Н. К. Голованова, начальников военных сообщений Ленинградского военного округа Г. Э. Куни, и Украинского - бывшего капитана Генштаба В. В. Сергеева. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 168(3188), дело Серебрянникова В. Г., с. 48.)

Это признание бывшего генерала для ОГПУ, в общем-то, было мало чем интересно, кроме... признания в участии в контрреволюционной организации Владимира Васильевича Сергеева.

Бывший капитан Генштаба Сергеев давно находился под наблюдением в ОГПУ: там его причисляли к "ликвидированной" еще в 1927 году "организации Лейб-гвардии Финляндского полка". Кроме того, он был знаком со Слащевым, имел за границей брата - белого офицера. Наконец, и это, может быть, самое главное - долгое время был вхож в дом Андрея Евгеньевича Снесарева. В общем, Серебрянников назвал ОГПУ "нужного" человека, и старого генерала оставили в покое - более никаких серьезных свидетельств, повлиявших на ход всего дела, Владимир Георгиевич не давал.

20 сентября 1930 года по обвинению во вредительстве на железных дорогах Украины был арестован начальник военных сообщений УВО В. В. Сергеев. Он тоже сначала все отрицал, и лишь 30 сентября "признался" во вредительстве. Но все равно, это было еще не то, чего ждали от Сергеева следователи. По-видимому, в ОГПУ изначально была дана установка выбить из Сергеева показания на Снесарева и Серебрянникова. Владимир Васильевич был прижат к стенке, к тому же знал, что Снесарев давно арестован, и его, Сергеева, показания генералу все равно уже не повредят. В принципе, логика Сергеева вполне понятна, и его признание действительно не было чем-то из ряда вон выходящим. И 16 октября 1930 года Владимир Васильевич дал необходимые ОГПУ показания на Снесарева: "Будучи знаком с 1919 г. с 6. генералом генштаба Снесаревым, враждебно относящимс к Советской власти и, при посещении мною г. Москвы, бывая у него на квартире, я в 1925 г. был завербован Снесаревым во вредительскую организацию. Кто персонально входил в эту организацию, мне известно не было.

При вербовке мне было предложено Снесаревым, поскольку организацией считалось, что существование Советской власти - временное, что власть захвачена узурпаторами, что все ее мероприятия являются утопическими экспериментами, ведущими Россию к гибели, в предвидении неизбежной в ближайшем будущем - помечали в 1928-29 г, - войны с поляка ми и румынами, которым должны были оказать существенную помощь западные государства, использовать мое назначение на самостоятельную должность начальника военных сообщений УВО и провести в жизнь ряд вредительских мероприятий, последствием которых явился бы срыв мобилизации и сосредоточения, чтобы тем облегчить полякам и румынам их задачу по разгрому Красной армии, действующей на территории УВО...

Последний раз у Снесарева был зимой 1928 г: (октябрь)... " (ГАСБУ, фп, д. 67093, т- 175(3133), дело Сергеева В. В., с. 855-860.)

От Сергеева были также получены показания, якобы указывавшие на контрреволюционные взгляды арестованного Серебрянникова, а не скольких командиров штаба УВО: помощника командующего округом С. Г. Бежанова, начальника оперативного отдела Ивановского, бывших генштабистов Житкова и Е. О. Монфора. Правда, в сентябре 1930 года следствием эти показания использованы не были, а указанных в них харьковчан репрессировали лишь в январе 1931 года, да и то на основании "свидетельств" со всем других подследственных. Показания Сергеева вполне удовлетворили следователей и более на него не давили: все, что от Владимира Васильевича было нужно следователям, он уже сказал. Видимо, в сентябре 1930 года в ОГПУ нужны были только те показания, которые могли бы подтолкнуть к "признанию" А. Е. Снесарева.

Копии свидетельства Сергеева были тут же пересланы следователям Снесарева, и предъявлены ему 18 октября 1930 года. Этого было достаточно, чтобы пробывший почти 9 месяцев в тюрьме старый генерал уже 21 октября признался в своей контрреволюционной деятельности в военной среде: "После смерти Брусилова, который связывал с моим именем контрреволюционные надежды, я, как двойной георгиевский кавалер бывшей армии, как основоположник нашей Военной Академии, как лицо, вообще пользующееся авторитетом и по своей учености, и по своим личным качествам и, наконец, как человек, имеющий европейское имя, считалс одним из его преемников, как по руководящей позиции, так и по тем надеждам, которые с ним связывало контрреволюционное офицерство" (Центральный оперативный архив ФСБ РФ, ф. Р-40164, д. 4-б, дело Снесарева А. Е., с. 95. Материалы предоставлены московским историком О. Ибрагимовым-Капчинским.)

23 октября Андреем Евгеньевичем на допросе были названы первые крупные "заговорщики", в основном - бывшие генералы: преподаватели Военной академии РККА Д. Н. Надежный, А. А. Свечин, К. И. Бесядовский, В. Г. Сухов, Е. М. Голубинцев, А. Л. Певнев, Н. Л. Владиславский, Е. К. Смысловский, находящиес в отставке А. В. Новиков, А. Н. Галицинский и В. В. Сергеев. В этом же списке значились к тому времени умершие Н. Я. Капустин и В. Ф. Новицкий, а также расстрелянный А. Н. Вегекер (Центральный оперативный архив ФСБ РФ, ф. Р-40164, д. 4-б, дело Снесарева А. Е., с. 97. Материалы предоставлены московским историком О. Ибрагимовым-Капчинским.)

Это признание, наверняка написанное под диктовку следователя, имело огромное значение. Но мы бы не решились обвинить Снесарева в том, что именно он оговорил ряд крупных военспецов: названные им люди были обречены, поскольку ходили под колпаком ОГПУ еще со времен гражданской войны, не Андрей Евгеньевич, так кто-нибудь другой обязательно бы их назвал. Для "страховки" от упирательства Снесарева в распоряжении ОГПУ было еще двое его коллег-преподавателей - полковник А. X. Базаревский и генерал В. Н. Владиславский (арестован 20.10.1930). Оба они выступали "дублерами" по делу Снесарева и "контрреволюционной организации" в академии РККА. Базаревский находился в "законсервированном" состоянии еще со времен следствия по делу бывших белогвардейцев (осень 1930 года), а Владиславский был вновь арестован по старому делу Русского Национального Союза.

Оба задержанных преподавателя также "сознались" в контрреволюционной деятельности и назвали в числе заговорщиков ряд военспецов. По этому если бы начал упиратьс Снесарев, то следователи основывались бы лишь на показаниях этих двух людей. А так ОГПУ имело в своих руках свидетельства всех трех арестованных генералов.

В чем же заключалась контрреволюционная деятельность Снесарева, и его коллег - преподавателей Военной академии? Не поверите: всего лишь в том, что они иногда встречались и обсуждали создавшееся в Советском Союзе положение. Несколько раз в Георгиевский праздник Снесарев собирал у себя на квартире заслуженных генералов Первой мировой войны, награжденных орденами Святого Георгия. Эти-то встречи и стали для ОГПУ главными проявлениями контрреволюции.

Кроме Георгиевских вечеров многим преподавателям Военной академии вскоре также были инкриминированы чаепития у заведующего кафедрой тактики, бывшего Военного министра Керенского бывшего генерала А. И. Верховского. Интересно отметить, что встречи у Верховского носили исключительно рабочий характер. Но, несмотря на это, они также стали для ОГПУ самым ярким доказательством проведения в среде бывших военспецов "контрреволюционных сборищ". Поскольку именно из-за этих собраний пострадали многие именитые военные, на них следует остановиться более детально.

Дело генштабистов

Военспецы, как и любые нормальные люди, любили встречаться в домашней обстановке, посидеть за столом, попеть военные песни, вспомнить прошлое, короче - хорошо провести время. Возможно, велись и всякого рода крамольные разговоры, вспоминалось былое время, пелись песни русской императорской армии. Вообще-то, по всем регионам Советского Союза бывшие офицеры устраивали такие встречи. Собирались либо по принципу полковых объединений еще со времен царской армии, либо с коллегами по службе уже в РККА. Наиболее заметными из таких застолий были, пожалуй, ежегодные собрания небольшого кружка георгиевских кавалеров (лиц, награжденных орденом Святого Георгия) - в основном, именитых генералов старой армии.

Самый первый из вечеров георгиевских кавалеров, замеченных ОГПУ и упоминаемых в следственных делах, состоялся в день праздника Святого Георгия 26 ноябр 1922 года на квартире у отъезжавшего в Эстонию бывшего генерала Д. К. Лебедева. Похоже, что это был одновременно и прощальный вечер. Присутствовали на нем преподаватели Военной академии РККА, в прошлом генералы российской армии А. Е. Снесарев, А. А. Свечин, А. А. Незнамов, А. И. Верховский и некоторые другие (Центральный оперативный архив ФСБ РФ, ф. Р-40164, д.4-б, дело Снесарева А. Е., с. 196. Материалы предоставлены московским историком О. Ибрагимовым-Капчинским.)

Идея проведени подобных собраний, возможно, прижилась, и в 1924 году вечер георгиевских кавалеров организовал у себя на дому уже начальник отделени Военной академии Андрей Евгеньевич Снесарев. Почетным гостем на вечере был знаменитый русский главнокомандующий, генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов, имевший такой же комплект георгиевских наград, как и Снесарев.

Как явствует из ряда свидетельских показаний участников вечера, на нем присутствовали бывшие генерал-лейтенанты Дмитрий Николаевич Надежный, Александр Васильевич Новиков, генерал-майоры Александр Андреевич Свечин, Яков Яковлевич Сиверс, Александр Георгиевич Лигнау, Владимир Николаевич Гатовский, полковники Николай Яковлевич Капустин, Василий Гаврилович Сухов, Евгений Матвеевич Голубинцев.

Все это были заслуженные военачальники, часть из них прославилась в Первую мировую войну, другие же отличились на военном поприще уже в РККА. Д. Н. Надежный и А. В. Новиков в 1917 году командовали корпусами, затем, на советской службе, первый стал командующим Северным и Западным фронтами, второй руководил отрядами "завесы" и какое-то время возглавлял 16-ю армию. Оба генерала дружили еще со старых времен, но Надежный считался лояльным к большевикам, Новиков же к советской власти относился отрицательно. Явившемуся на вечер Надежному с орденом Красного знамени на груди Новиков заявил, что это - знак Сатаны (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 96(74), дело Надежного Д. Н., с. 22). Пристыженный Дмитрий Николаевич тут же снял орден и больше на собрания георгиевских кавалеров его не надевал.

Бывший генерал А. А. Свечин и бывший полковник Е. М. Голубинцев в старой русской армии не были известны, карьеру военных ученых они сделали уже в рядах РККА. В гражданскую войну Свечин некоторое время был начальником Всероглавштаба, а Голубинцев, как артиллерист, занимал высокие должности в Артиллерийском управлении. В 20-е годы Свечин стал известен как блестящий военный теоретик, а Голубинцев - как тонкий знаток артиллерийского дела.

Бывшие генералы Я. Я. Сиверс и А. Г. Лигнау закончили Первую мировую войну командирами дивизий. В гражданскую войну оба не сразу вступили в Красную Армию: Лигнау служил в армиях Скоропадского и Колчака, а Сиверс долгое время уклонялся от каких либо строевых должностей у большевиков, в конце концов подвизавшись на преподавательской работе. Яков Яковлевич жил в Ленинграде и был на вечере в гостях у Снесарева лишь в 1924 году.

Бывшие полковники Н. Я. Капустин и В. Г. Сухов были старыми профессионалами штабной работы. Оба они в Первую мировую служили в штабах корпусов, армий и Ставке Верховного Главнокомандующего. По-своему это были два ценных и незаменимых работника.

Но самой примечательной личностью на георгиевских вечерах был, бесспорно, Владимир Николаевич Гатовский. В прошлом - "тонный" гвардейский кавалерист, за свою службу в старой армии Гатовский успел окончить Николаевское кавалерийское училище, Офицерскую кавалерийскую школу, Николаевскую военную академию и Офицерскую воздухоплавательную школу. Участвовал в русско-японской войне, на фронт Первой мировой выступил начальником штаба 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии. 2 декабря 1915 года В. Н. Гатовский, возмущенный преступной небрежностью одного из командиров бригад, недолго думая, набил тому морду. Самое интересное, что комбригом был не кто-нибудь, а... родной брат сербского короля, светлейший князь Арсений Kappa-Георгиевич. Гатовского тут же разжаловали в рядовые и отправили в самый заштатный Приморский драгунский полк. Там Владимир Николаевич оставался около 3-х месяцев, затем перевелся летчиком в 26-й Авиационный отряд, и за штурвалом самолета безумной храбростью в небе Галиции заработал себе полный Георгиевский бант - все четыре солдатских знака отличи Военного Ордена (они же - солдатские Георгии). В мае 1916 года Николай II вернул Гатовскому чин полковника и все прежние награды, назначив начальником штаба Кавказской туземной дивизии, а затем - одноименного корпуса. Будучи начальником штаба Туземного корпуса, в 1917 году Владимир Николаевич участвовал в неудавшемся походе генералов Корнилова и Крымова на революционный Петроград. Был арестован, а с приходом большевиков назначен помощником начальника Военно-воздушных сил России. В декабре 1918 года Гатовский во главе делегации ездил в Швецию с целью купить для Советской России партию самолетов, изготовленных в свое время для Германии. По дороге делегаци была захвачена финнами, и Владимир Николаевич просидел в плену более полугода. Но в Советскую Россию Гатовский все же вернулся, где продолжал заниматьс преподавательской деятельностью и авиацией. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 98(76), дело Гатовского В. Н., с. 45-49.)

На Георгиевском вечере 1924 года генерал А. А. Брусилов произнес речь, которая в 1931 году была инкриминирована военспецам как программа действий "контрреволюционной офицерской организации". Сам же Брусилов в ОГПУ считалс основателем этой самой "организации", а Снесарев - его преемником. Что же это была за речь и почему собрания георгиевских кавалеров были инкриминированы их участникам как контрреволюционные?

Вот что объяснял на допросах Д. Н. Надежный: "Собрания бывших георгиевских кавалеров, то стремление, которое, у них было к единению, могло явитьс в результате тех настроений, которые принесли с собой в Академию бывшие офицеры Генерального Штаба, стремившиеся уйти от активного участия в революции.

Характер этих собраний определился после выступления Брусилова, которое состоялось, вероятно, в 1923 году. Выступление Брусилова имело характер призыва к единению бывших георгиевских кавалеров, служивших в Красной Армии, с тем, чтобы, при возможном изменении политической обстановки, применить свои силы для блага Родины. Выступление Брусилова носило характер контрреволюционный. Выступление Брусилова можно считать началом организации бывших георгиевских офицеров. В условиях советской действительности эта организация была контрреволюционной.

В последующие годы собрания этой организации повторялись до 1927 года, причем открыл их А. Е. Снесарев, который в своих выступлениях проводил мысль, высказанную Брусиловым". (ГАСБУ, фп, Д. 67093, т. 96(74), дело Надежного Д. Н., с. 12-14.)

А вот что рассказывал о первом собрании и речи Брусилова Евгений Матвеевич Голубинцев: "Ген. Брусилов произнес речь, в которой от метил, что ему, как бывшему командующему одной из армий в империалистическую войну, особенно отрадно видеть в тесной семье офицеров армии и что, несмотря на то, что все мы волею судеб сейчас служим в Красной Армии, мы все же не забываем старых традиций русского офицерства. Примерно в этом духе им была произнесена речь. Снесарев говорил ответное слово, в котором подчеркнул, что все мы, присутствующие, в дальнейшем не будем терять друг друга из виду и праздновать наши старые войсковые праздники ". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 75, дело Голубинцева Е. М., с. 10-14.)

Вечер 1925 года был организован также на квартире Снесарева. Присутствовали те же люди, но не хватало больных А. А. Брусилова, А. В. Новикова и уехавшего в Ленинград Я. Я. Сиверса. Этот вечер прошел в более спокойной обстановке, лишь Снесарев призвал присутствующих свято хранить заветы Брусилова. Но после этого А. Е. Снесарев, похоже, охладел к Георгиевским вечерам.

В следующем году инициативу перехватил Евгений Матвеевич Голубинцев - рубаха-парень и душа кампании. По просьбе больного и вскоре умершего Капустина он пригласил к себе на квартиру Снесарева, Свечина, Надежного, Гатовского, Сухова. Было и два новых лица: коллега Голубинцева по артиллерийской кафедре в военной академии бывший генерал-майор Н.Л. Владиславский-Крекшин и служивший в то время помощником начальника военно-учебных заведений РККА бывший генерал-майор А. И. Беляев. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 75, дело Голубинцева Е. М., с. 5.)

Вечера 1925 и 1926 годов были весьма похожи друг на друга, и их участники плохо помнили подробности. Но здесь интересны другие моменты - старые военные традиции, при которых отмечался георгиевский праздник. Вот что об этом рассказывал на допросах Гатовский: "Каждый раз перед чаем на стол подавалс крендель, иногда с изображением георгиевского креста. Все перечисленные участники вечеров обычно приходили с георгиевскими крестами на груди в штатской одежде, а если кто и в военной форме, то без знаков отличий. Надежный Дмитрий Николаевич, имевший орден Красного знамени, приходил также с крестом, но без ордена. Вечера носили форму салонных разговоров, политики совершенно не касались. Помню, что Надежный иногда рассказывал о своих боевых подвигах во время империалистической войны. Во время вечеров кресты оставались на груди и в таком же виде, мы расходились. Устройство вечеров происходило на средства Снесарева. В 1927 году (здесь ошибка - имеется в виду 1926 г. - Я. Т.) последний раз был устроен такой же вечер 26 ноябр по старому стилю на квартире Голубинцева. Были те же лица, за исключением Новикова. Вечер сопровождался в такой же обстановке, участники приходили с крестами. Вечер у Голубинцева был устроен в складчину. Помню, что лично я уплатил 5 рублей". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 98(76), с. 59.)

Георгиевский праздник 1926 года стал последним из проведенных именитыми генералами. Почему? Главная причина заключалась в том, что к тому времени у многих из них уже были достаточно натянутые отношения. Так, между собой не ладили Снесарев и Свечин - два лидера группировок преподавателей Военной академии.

Как видно из протоколов допросов разных лиц, Андрей Евгеньевич Снесарев был большим консерватором. У него редко можно было встретить кого-либо из военных помоложе. Также генерал никогда не сводил своих друзей вместе. Гражданских преподавателей Снесарев, похоже, принимал в одни дни, военных - в другие. Строг он был и со своими партнерами по модной в то время игре в винт, садился играть за карточный стол лишь с бывшими генералами. Среди его постоянных партнеров по игре были П. П. Сытин (командовавший в РККА Южным фронтом), К. И. Величко и В. А. Гиршфельдт (оба - известные военные инженеры). Также гостили у Снесарева санитарный инспектор РККА, бывший генерал Л. А. Ивановский, артиллерийский инспектор, генерал-лейтенант Р. Ф. Зейц, коллега-преподаватель С. Г. Лукирский.

Зато никто из перечисленных лиц не участвовал в Георгиевских праздниках. Впрочем, некоторых из них, как Сытина и Зейца, именно это спасло в 1931 году от ареста (Величко и Гиршфельдт к тому времени умерли, а Ивановский, похоже, удрал в Польшу).

Компания Свечина была намного моложе, и в этом, впрочем, нет ничего удивительного, - Александр Андреевич был на 13 лет младше Снесарева. К Свечину были вхожи полковники Е. М. Голубинцев (между прочим, живший со Снесаревым в одной квартире и разругавшийс с ним), В. Г. Сухов, Н. Я. Капустин и многие другие. Бывал на квартире Александра Андреевича и ставший в то врем популярным в среде военспецов автор "Дней Турбиных" Михаил Афанасьевич Булгаков.

Обе компании собирались не только для свободного времяпрепровождения. По свидетельству военспецов, частенько они собирали деньги в помощь нуждавшимс коллегам. Таким образом генштабисты материально помогли бывшим крупным русским и советским военачальникам, выброшенным большевиками за борт: М. М. Загю, П. И. Ермолину, Б. Гернгроссу.

Естественно, при встречах военспецы активно обсуждали создавшееся в СССР положение. В последующем на допросах почти все они среди главных причин недовольства советской властью называли: 1) гонения на религию, 2) коллективизацию и раскулачивание, 3) изгнание из армии старых военспецов, 4) девальвацию рубля и пр.

Кроме товарищеских вечеров были и чисто деловые встречи, про водимые одним из самых молодых русских кадровых генштабистов, прогрессивным преподавателем А. И. Верховским. Вот что вспоминал об этом на допросах Владимир Николаевич Гатовский: "Вскоре после назначени Верховского Александра Ивановича главным руководителем тактики военной академии, начиная с 1924 г. по 1929 г. включительно, в его квартире и по его инициативе проводились собрани старших руководителей кафедр Военной Академии. Эти собрания носили форму совещаний, на которых подводились итоги пройденного курса в Академии и определялись задания по кафедрам на последующий отрезок времени академического курса. Со вещания устраивались примерно один раз в 3 месяца ежегодно и прекратились незадолго до ухода из Академии Верховского. В совещаниях, проводившихся в квартире Верховского, участвовали; I) сам Верховский, 2) я, Гатовский - по коннице, 3) Лигнау А. Г., бывший генерал-майор, служил в белой армии - по кафедре пехоты, 4) Голубинцев Е. М. по тактике артиллерии, 5) Смысловский Е. К., бывший генерал-лейтенант, по технике артиллерии, 6) Токаревский В. К. (умерший) тоже по тактике артиллерии, 7) Балтийский А. А., бывший генерал-майор, как помощник Верховского, 8) Лапчинский Александр Николаевич - бывший офицер - по кафедре авиации, 9) Цейтлин Василий Михайлович, кажется, бывший полковник - по кафедре связи, 10) Гладков Петр Дмитриевич, кажется, бывший генерал - по бронечастям, 11) Карбышев Д. М., бывший полковник - по кафедре инженерных войск. Никаких протоколов совещаний не велось, но содержание их записывалось всегда Балтийским Александром Александровичем. Помню, на одном из совещаний стенографировала стенографистка Академии, ни фамилии, ни имени и отчества ее не знаю. По окончании совещания там же, в квартире Верховского, иногда устраивалось чаепитие. О времени совещаний мы договаривались обычно в Академии или извещались соответствующими повестками. Совещания проводились, главным образам, по вечерам, а в свободное от занятий в Академии время (по воскресным дням, до непрерывки) собирались днем. По такому же принципу совещания в квартире Верховского проводились по вопросам и общей тактики". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 98(76), дело Гатовского В. Н., с. 59-60.)

Кроме того, проводились подобные собрания преподавателей на квартирах прочих заведующих кафедрами Военной академии - артиллерийской Е. М. Голубинцева и оперативного искусства Н. Е. Варфоломеева.

Кто бы мог подумать, что совещания преподавателей, тративших собственное время на то, чтобы улучшить подготовку командных кадров для РККА, в ОГПУ были классифицированы как контрреволюционные собрания?

Осенью 1930 года часть преподавательского состава Военной академии перешла в академию ВВС, некоторые из профессоров разрывались между двумя вузами. И именно в этот момент ОГПУ начало повальные аресты среди военспецов по делу "Весна".

Первыми были схвачены отставные военные А. Н. Галицинский, А. В. Новиков и Н. С. Беляев, поскольку санкцию на их арест в Наркомате обороны запрашивать было не нужно. Затем был арестован друг Владиславского Е. К. Смысловский и преподаватели Военной академии ВВС С. Г. Лукирский и Ф. Ф. Новицкий (ГАСБУ. фп, д. 67093, т. 83(63), дело Беляева Н. С., Справка по арестованным, с. 110). Кроме того, вскоре попал в кутузку и В. Г. Сухов.

Судя по протоколам допросов, большая часть арестованных держала себ очень достойно, в особенности - все три отставных генерала и подполковник В. Г. Сухов. Допросы длились сутками, причем, по всей видимости, подследственных сильно били. По крайней мере, есть основания считать, что генерал Галицинский умер именно от побоев.

Некоторые подследственные отказывались подписывать показания, написанные под диктовку следователя. Подтверждающий документ, датированный ночью с 15 на 16 января 1931 года, хранится в деле С. Г. Лукирского: "На предложение написать отказ от своих показаний и указать, что они включают клевету, как: это было ошибочно понято при моем показании 15 января, заявляю со всей категоричностью, что никаких расхождений с истинным положением дела, изложенным в моих предыдущих показаниях нет и не было". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 86(65), дело Лукирского С. Г., с.39)

Правда, отперетьс от своего участия в "контрреволюционной организации" у первой партии арестованных шансов практически не было. Они, как Снесарев, Владиславский, Базаревский и Сергеев, представляли собой лакмусовую бумажку - основной источник информации на еще не арестованных коллег.

Уже 25 января 1931 года помощник начальника Особого отдела Иванов прислал на имя заместител председателя ОГПУ рапорт о "проделанной работе" с просьбой продлить обвиняемым срок заключения: "Представляя при этом заключение о продлении срока содержания под стражей на два месяца обвиняемых: Беляева Н. С., Смысловского Е. К., Галицинского А. Н., Новикова А. В., Лукирского С. Г., Сергеева В. В., Новицкого Ф. Ф., Базаревского А. X., Владиславского-Крекшина Н. Л., Базаревской О. И., доношу, что названные обвиняемые сознались в своей контрреволюционной деятельности, но ввиду необходимости уточнени данных, требующих продолжения следствия, прошу возбудить ходатайство перед ЦИК СССР о продлении срока содержания под стражей на два месяца": (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 83(63), дело Беляева Н. С., с. 108.)

Единственным, кто к тому времени до конца не "разоружился", был, В. Г. Сухов. Судя по его уголовному делу, на допросах он откровенно валял дурака, занимался популизмом и очковтирательством, разбрасывался громкими фразами типа: "Считаю себя виновным в том, что я тогда не осознал преступной сущности этой речи (Брусилова, - Т.Я.) и не доложил об этом по начальству" (ГАСБУ, фи, д. 67093, т. 83(63), дело Сухова В. Г., с. 221). Несмотря на такие многообещающие откровения и раскаяния, Сухов не спешил особо распространятьс по поводу участников "контрреволюционной организации" и своей причастности к ней. В общем, ничего интересного or бывшего подполковника следователи так и не получили.

Впрочем, Сухов еще считался "частично признавшим свою вину", а ведь в компании арестованных преподавателей академии попадались и со всем не расколовшиеся, а потому, с позиции следствия, - безнадежные.

Под Новый, 1931-й год, были арестованы еще несколько крупных военспецов: Д. Н. Надежный, А. Г. Лигнау, Н. П. Сапожников, Е. М. Голубинцев, С этой партией заключенных следователям пришлось уже серьезно помучиться. Так, Надежный признался лишь в своих личных "контрреволюционных" настроениях, оставшихся еще со времен гражданской войны; Сапожников на допросе 12 январ сообщил, что по интересующему следствие вопросу "ничего сообщить не может", а Е. М. Голубинцев вообще сделал "возмутительное" заявление: "Мне предъявлено обвинение в активном участии в военной контрреволюционной организации с целью низвержения Советской власти. Тягчайшее преступление со всеми налицо увеличивающими вину обстоятельствами. В отношении себя заявляю - первое: а) никогда ни в какой контрреволюционной организации я не состоял и не знал о существовании таковых до моих, допросов у следователя; 6) никто никогда не предлагал мне вступить в ту или иную контрреволюционную организацию ни прямым, ни каким-либо косвенным предложением и никто не говорил о существовании таких организаций.

Второе: в апреле 1918 года я добровольно вступил в ряды Красной армии и честно прослужил в таковой почти тринадцать лет, являясь ее активным работником. Формулу лояльного работника я не признаю вообще, а в Красной армии не допускаю: командир Красной армии может быть только активным работником, командир Красной армии должен быть командир-революционер, готовый в любую минуту стать на защиту пролетарской революции. Таким я был, таков есть, и таким буду, если будет к тому предоставлена мне возможность ". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 75, дело Голубинцева Е. М., с. 33.)

Из преподавателей академий, арестованных на протяжении января-феврал 1931 года, виновными себ признали: К. И. Бесядовский, А. И. Верховский, И. В. Высоцкий, А. А. Свечин и С. К. Сегеркранц. "Нераскаявшимся" до конца следствия продержалс лишь Н. В. Гатовский, на которого не очень-то и давили: во-первых, на него было получено мало показаний от других обвиняемых, а во-вторых, не ведая того, он был хорошим источником информации для стукачей, и в первую очередь, дл Зайончковской, с которой давно дружил.

Подробности дел бывших генералов А. Л. Певнева и Ф. Ф. Новицкого к сожалению, не известны. Во-первых, их уголовных дел не обнаружено. Более того, в справке, вложенной в дело Беляева о первых десяти лицах, арестованных по делу "Весна", значится фамилия Ф. Ф. Новицкого, возле которой стоит помета: "дела нет". В следующих документах опять упоминается Новицкий, уже как "признавшийся", но и здесь - ни одного намека на существование дела. С Певневым еще сложнее: многие арестованные военспецы на допросах называли его в числе арестованных и... все. Во-вторых, доподлинно известно, что и Новицкий, и Певнев были выпущены еще до суда. Но за какие такие заслуги ОГПУ выпустило их из своих лап, остается только догадываться.

Следствие по делу бывших преподавателей Военной академии РККА и их коллег тянулось дольше всех других разбирательств, значившихся за делом "Весна". Лишь 18 июл 1931 года Коллегия ОГПУ вынесла приговор. А. И. Верховский, особо отличившийс в признаниях в собственных "контрреволюционных взглядах", был приговорен к расстрелу. Почему-то долгое время приговор не вступал в силу, и 2 декабря 1931 года Верховскому его заменили 10 годами заключения.

Также высшую меру наказания, но с заменой 10 годами исправительно-трудовых робот, получили "руководители" заговора А. Е. Снесарев (по генштабистам) и Е. К. Смысловский (по артиллеристам). "Активным" участникам ("признавшимся" во всех грехах) впаяли по 10 лет, прочие же получили сроки в зависимости от своего поведения на допросах и заслуг перед Красной Армией.

Продолжение погрома военно-педагогических кадров и штаба РККА

Многие военные преподаватели различных московских гражданских вузов своей деятельностью были тесно связаны с Военной академией РККА. Одни долгое время там преподавали, другие являлись соучениками профессуры по Николаевской академии Генерального штаба, третьи занимались совместной научной работой. Именно поэтому после погрома в Военной академии ОГПУ взялось за преподавателей прочих московских вузов.

На главного "заговорщика" военных преподавателей, бывшего начальника управлени Военно-учебных заведений штаба РККА генерала А. Н. Суворова ОГПУ имело множество агентурных данных. Генерал никогда не был в восторге от советской власти и этого особо не скрывал. Кроме того, по свидетельствам ряда арестованных по делу "Весна" бывших офицеров, еще в 1918 году Андрей Николаевич поддерживал какие-то связи с белыми армиями, занимался вербовкой и переправой добровольцев на другую сторону фронта и пр.

К сожалению, ни в одном из дел репрессированных военспецов не удалось найти точных сведений о судьбе А. Н. Суворова. Но арестован он был приблизительно в то же время, что и многие бывшие белогвардейцы - в августе 1930 года. Поскольку в делах преподавателей ни одной ссылки на показания Суворова нет, можно сделать вывод, что на допросах он держался, и следователи ничего от него не добились. Что случилось с генерал-майором Суворовым дальше - неизвестно.

Первые аресты военно-педагогических кадров начались еще в декабре 1930 года. Долгое врем улов ОГПУ был неважным: "раскаиваться" никто не хотел. Положение "улучшилось" лишь 17 февраля 1931 года в связи с арестом главного военного руководителя вузов Москвы, бывшего гене рала В. Л. Барановского. Во-первых, родная сестра Барановского была за мужем за... Керенским, и находилась вместе с ним в эмиграции, во-вторых, советскую власть генерал не любил со времен гражданской войны и своих антисоветских взглядов не скрывал. На первом же допросе, еще без "методов воздействия", Владимир Львович честно признался: "К Октябрьской революции я относился совершенно враждебно: первое время, находясь на фронте, активно противодействовал начинаниям новой власти и был уверен, что эта власть продержится недолго.

С 15 ноября (1917 года. - прим. Я. Т.) был арестован и находилс в бастионе Петропавловской крепости до 4 января 1918 года - причина аре ста близость к Керенскому и активная враждебность.

После освобождения и до поступления в Красную армию в сентябре занима явно враждебную позицию к власти; с немцами, а потом и белыми помогать красным не желал; и в это время мечтал о свержении власти красных и радовалс ее неудачам, когда таковые имели место. В этот период занимал пассивно-выжидательную позицию.

С момента своего вынужденного поступления в ряды Красной армии (сентябрь 1918 года), оставаясь враждебным к власти, хотел и надеялся на ее скорое падение в результате борьбы с белыми и интервенцией; неудачи радовали, успехи приводили в недоумение и повергали в сомнение.

Со времени неудавшегося колчаковского наступления начал понимать, что белые окончательно проиграют, и красные останутся. Пришлось ломать свою идеологию и стараться приспособиться к событиям и примириться с новой властью". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 79(101), дело Барановского В. Л., с. 27.)

Уже на следующих допросах В. Л. Барановский сознался, что вел контрреволюционные разговоры и после окончани гражданской войны, а 28 февраля вообще заявил, что якобы возглавлял контрреволюционную организацию из военруков Москвы, верхушкой которой были; 1) Е. Е. Шишковский (военрук МВТУ, полковник Генштаба), 2) Б. П. Протодьяконов (военрук Текстильного института, офицер), 3) И. Ф. Ораевский (военрук Института физкультуры, офицер Генштаба), 4) В. И. Николаев (военрук Плехановского института, генерал Генштаба), 5) И. Ф. Сергеев (военрук Горной академии, офицер), 6) В. П. Богдашевский (военрук Менделеевского института, полковник), 7) В. Н. Волков (сотрудник УВУЗ штаба РККА, офицер Генштаба), 8) Ю. И. Григорьев (военрук Промышленно-экономического института, офицер Генштаба), 9) А. Н. Суворов. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 79(101), дело Барановского В. Л., с. 65-66.)

Чем же занималась сия "контрреволюционная организация"? По словам Барановского - вредительством, которое выражалось в "неправильном" обучении студентов: давали, мол, мало знаний. Интересно, что Владимиру Львовичу также пытались "пришить" организацию антисоветского восстания, но эта иде вскоре отпала. Тем не менее, в этом отношении Барановский дал весьма любопытные показани относительно того, каковым мог бы быть расклад сил. По его мнению, гипотетически восстание могло поддержать большинство военруков и преподавателей. По словам Владимира Львовича, исключение составляли лишь военруки 1-го МГУ бывший генерал А. А. Самойло, Межевого института полковник К. П. Сангайло и Художественного - майор австрийского генштаба В. В. Лобковиц.

Дело В. Л. Барановского стало "толчковым" для репрессий в среде преподавателей, хоть многие к тому времени уже сидели по камерам, но упорно не хотели "колоться" в своих грехах перед советской властью. Правда, реально показания Барановского помогли мало. Из девяти указанных "руководителей" организации Б. П. Протодьяконов, И. Ф. Ораевский, В. И. Николаев, Ю. И. Григорьев и А. Н. Суворов к тому времени уже давно сидели, и лишь И. Ф. Сергеев был арестован после словоизлияний Владимира Львовича. И как же эти люди вели себя на допросах?

Николаев и Григорьев виновными себя не признали, Ораевский признался лишь в том, что вел контрреволюционные разговоры, а Протодьяконов был просто завербован ОГПУ. Вот что он сам свидетельствовал на допросах уже в 1939 году: "Действительно, об антисоветских разговорах Барановского я не доносил, пока меня не вызвали в ОГПУ. Но когда меня вызвали, я сразу дал согласие работать по заданиям НКВД и был оформлен, задания выполнял... " (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 79(101), дело Барановского В. Л., с. 216). Что именно приключилось с И. Ф. Сергеевым - неизвестно. Он был арестован, находилс в тюрьме, но в списке лиц, осужденных по делу "Весна", фамилия его не значится. Не исключено, что также арестовывались, а затем были отпущены на каких-либо условиях и остальные трое "руководителей", но об этом ничего не известно.

Нешуточный погром военно-преподавательских кадров прошел в Сельскохозяйственной и Горной академиях. Военрук Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева, бывший полковник А. Л. Буевский начал давать "нужные" показания значительно позже Барановского. Аполлон Леонтьевич "сознался" в том, что контрреволюционные организации существуют в Тимирязевской академии, Московской кавалерийской школе и инспекции кавалерии РККА, где он также некоторое врем служил. По словам Буевского, участниками организации в академии были 9 преподавателей, из которых один (Тюлин) в старой армии был генералом, прочие - полковниками и подполковниками (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, сборник материалов по Московской контрреволюционной организации, с. 29-37).

Из лиц, названных Буевским, по делу "Весна" были осуждены: капитан генштаба Н. А. Самойлов, полковник Г. Н. Скосаревский и полковник Генштаба В. Р. Канненберг. Кроме того, по делу контрреволюционной офицерской организации в Сталинграде был арестован военрук местного вуза генштабист А. А. Якимович, в прошлом также подчиненный Буевского.

По словам Аполлона Леонтьевича, руководителем контрреволюционной организации в Инспекции кавалерии РККА был подполковник Николай Кононович Щелоков, в гражданскую войну занимавший должности начальника штаба 1-й и 2-Й Конных армий, а также прочие бывшие офицеры. Но эти показания следователями не были приняты во внимание, - трогать организацию, возглавляемую самим С. М. Буденным, они не решились.

Еще значительнее пострадала военная кафедра Горной академии. Здесь до ареста читал лекции А. X. Базаревский, и хотя он, похоже, на допросах особо не распространялся о "контрреволюционности" своих коллег, все равно все они были взяты под наблюдение ОГПУ.

Уже в конце 1930 года были арестованы преподаватели Горной академии, бывшие генералы В. А. Афанасьев и К. К. Шильдбах-Литовцев. Однако сотрудничать с органами они не желали, "раскаиваться" - тем более. Владимир Александрович Афанасьев, например, после ареста первым делом заявил решительный протест по поводу того, что у него без описи реквизировали три кивера, шесть пар погон и несколько орденов и медалей. И на это, между прочим, пошел человек, называемый в военной среде "божьей коровкой".

Некоторое врем спустя по делу преподавателей Военной академии были взяты бывший генерал-майор В. Н. Гатовский и бывший полковник Е. М. Голубинцев, также иногда читавшие лекции в Горной академии, но и они ничего "интересного" следствию рассказать не захотели. Так с Горной академией у ОГПУ ничего и не получилось.

Также были арестованы преподаватели, имевшие "украинский след": бывшие генералы В. П. Кононович-Горбацкий, О. А. Монфор и капитан С. Л. Карум. На допросах им пришлось тяжело, поскольку обилие свидетельств "контрреволюционной деятельности", добытых следователями в Киеве и Харькове с одной стороны и упорное нежелание "сознаваться" с другой - вызвало у следователей необходимость применять "физические меры воздействия". В общем, в конце концов, все трое "сознались" в своей причастности к контрреволюционной организации.

"Склеить" из преподавателей гражданских вузов отдельную контр революционную организацию ОГПУ так и не удалось. Показания В. Л. Барановского и А. Л. Буевского "повисли в воздухе", поскольку не были подтверждены свидетельствами других лиц. Тогда ОГПУ решилось на последний шаг: в каждом из крупных гражданских вузов "выдернуло" по одному преподавателю, чтобы через него "накрыть" все якобы существующие организации данных вузов. Но арестованные бывшие офицеры - А. М. Григорьев-Григоров, А. П. Афанасьев, А. М. Сиверс, В. М. Селиванов и Л. О. Веденятин - решительно ничем не смогли "помочь" следствию.

Вместе с репрессиями в среде военных преподавателей гражданских вузов ОГПУ усилило свое давление и на Высшую школу усовершенствования комсостава "Выстрел". Эта школа давно была бельмом на глазу: именно здесь долгое врем преподавал легендарный белый генерал Я. А. Слащев, тут устраивались самые громкие в Москве попойки, а некоторые преподаватели школы из бывших офицеров, приняв "на грудь" лишнего, любили иногда затянуть... нет, конечно же, не "Интернационал", а "Боже, Царя храни". Так что школа была еще та.

Преподаватели "Выстрела" не были удостоены особого дела и арестовывались на основе показаний различных лиц из "других" контрреволюционных организаций. Одним из первых был схвачен бывший начальник штаба 14 стрелкового корпуса в Киеве, в прошлом капитан Лейб-гвардии Литовского полка Владимир Васильевич Попов. Многие киевляне во главе с В. А. Ольдерогге дали на Попова показания, что он, мол, был одним из руководителей Украинской контрреволюционной организации. Но Попов признался лишь в одном "злодеянии" - банальных антисоветских разговорах с Ольдерогге.

Затем были арестованы преподаватели "Выстрела" из бывших бело гвардейцев: полковник Б. А. Козерский, подполковник В. К. Головкин (бывший однополчанин Слащева), поручик И. В. Медведков. По и они ничего "интересного" сообщить следствию не пожелали: пьянки, мол, были, "Боже, Царя храни" иногда пели, лясы точить - тоже было, но чтобы состоять в контрреволюционной организации "Выстрела" - ни-ни. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, материалы Московской контрреволюционной организации, с. 72-75.)

Не дал "нужных" показаний и арестованный 28 февраля 1931 года в прошлом полковник Генштаба и именитый красный командарм С. Д. Харламов, теперь занимавшийся скромной преподавательской работой. Его взяли на основе показаний ряда лиц, что Харламов, мол, бывший помещик и очень богатый человек, а главное - тоже любитель попеть старый русский гимн. Но Харламов вообще ни в чем не признался, и в конце концов был приговорен к 3 годам заключени условно, причем сразу же по выходе из тюрьмы восстановлен на всех должностях (ГАСБУ, фп, д. 67093, т, 231(172), дело Харламова С. Д.). В общем, с "Выстрелом", как и с преподавателями гражданских вузов, у ОГПУ не сложилось.

Зато следователи с Лубянки на удивление преуспели в дальнейшем поиске и поимке "контрреволюционеров" из числа сотрудников штаба РККА. Этот центральный военный орган продолжало сотрясать от повальных арестов сотрудников. Вероятно, причина такого "успеха" кроется в том, что со служащими штаба "работали" с использованием всех методов следствия, а с преподавателями "либеральничали", и, похоже, не били и не запугивали.

Во-первых, в ОГПУ покончили с делом о вредительстве в 3-м управлении военных сообщений "по срыву стратегического строительства на транспорте и в извращении планов мобилизационной подготовки на случай военных действий". Кроме бывшего генерала Серебрянникова, также по этому делу был арестован и начальник 3-го управления М. М. Ольшананский, но его, как партийного выдвиженца, очень быстро выпустили и перевели работать на такую же должность в автобронетанковое управление.

Всего по делу вредительства в управлении военных сообщений было осуждено 11 человек; помощник начальника управления, бывший гене рал В. Г. Серебрянников, инженеры Н. К. Голованов и А. А. Власов, бывшие офицеры А. А. Шрейдер, Н. К. Терлецкий, А. И. Каниговский, К. Г. Архангельский, А. К. Подвеберный, начальники военных сообщений Ленинградского округа Г. Э. Куни, Украинского - В. В. Сергеев и экономист 2 управления Б. С. Букин.

Методы следстви были тяжелые, тем не менее, не все участники "контрреволюционной организации" признали свою вину в проведении вредительской деятельности. Г. Э. Куни и Б. С. Букин стояли на своей невиновности до конца. В. В. Сергеев и В. Г. Серебрянников 18 июля 1931 года были осуждены к расстрелу, 2 декабр замененному 10 годами заключения. Над остальными же 13 июня 1931 года состоялс суд, что в те времена было большой редкостью. Причем на суде К. Г. Архангельский отказался от своих показаний. Бывший штабс-капитан Подвеберный был расстрелян, Г. Э. Куни получил 5 лет, остальные же - по 10 лет исправительно-трудовых работ. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 168(3188), дело Серебрянникова В. Г., с. 193, 244.)

Во-вторых, серьезный погром пережило Военно-техническое управление РККА. Деятельность его сотрудников была связана с "разоблаченными" контрреволюционными организациями в Главном управлении военной промышленности. Артиллерийском и Топографическом управлениях. Кроме того, "вредительство" сотрудников ВТУ имело и "украинский след" - на руководство и членов Военно-технического управления дали показания начальник инженеров УВО Мисюревич, а также ряд дивизионных инженеров.

Основная масса рядовых служащих управления и Научно-технического комитета была арестована в декабре-январе, руководители - в конце февраля, еще двое (Серчевский и Лаврентьев) - в марте 1931 года. Следствие велось форсированными темпами: похоже, перед ОГПУ было поставлено задание ликвидировать "вредительскую организацию" в кратчайшие сроки. В обобщающем деле членов ВТУ, хранящемс в Киеве, к сожалению, нет ни одного протокола допроса. Зато здесь собраны обвинительное и реабилитационное заключения, а также справки на большинство арестованных по делу "Весна" военных инженеров, и... письмо бывшего члена секции Научно-технического комитета С. В. Гнедича с просьбой о реабилитации от 3.05.1956, Свидетельства Гнедича и являются главным источником информации о работе следствия по делу вредительства в ВТУ. Вот что он писал в своем письме: "Следующей темой допроса было участие в контрреволюционной организации. Тщетны были попытки объяснить, что при встречах, кстати, редких, мы развлекались музыкой, или игрой в винт, или ужином. Эти объяснения принимались, как упорное запирательство и уговоры "сознаться" заменялись не только угрозами репрессий не только в отношении меня, но и семьи - жены и 8-летнего сына. Для усилени воздействия я был приведен к старшему начальнику (с трем ромбами) и отрекомендован, как заклятый враг советской власти. Мои по пытки убедить в невиновности были пресечены слонами - "не корчите из себя героя, лучше подумайте о своей семье, если своей жизнью не дорожи те, а она на волоске". Отправляя меня в камеру, Лагодюк (следователь. - Прим. Я. Т.) напутствовал меня словами: "помните, что в нашей власти есть средство заставить вас сознаться. У вас один исход - признание ".

Для морального подавления, для внушения безысходности положения, было применено еще одно средство. Следователь приказал своему помощнику предъявить два дела членов Артиллерийского комитета, и, показывая мне отдельные документы, сообщил: "вот дело одного, он упорно отрицал свою виновность, вот постановление о его расстреле - вы помните слова Горького - если враг не сдается, его уничтожают; вот ордер на высылку его жены. Вот другое дело - этот сознался, очистился, разоружился, написал всего несколько строк: "был вовлечен в контрреволюционную организацию таким-то, вовлек таких-то"; теперь он работает, конечно, на воле, жена его в Москве и получает от нас деньги за его работу. Не будьте палачом вашей жены, ведь ей грозит высылка в Сибирь, а сын будет взят в детдом ".

Напрягая всю фантазию, я не мог найти ничего крамольного ни в действиях, ни в разговорах, но что-то надо было сказать, и я признался в "критике мероприятий советской власти". Это следователю показалось недостаточным, резко усилились угрозы, и я написал и подписал зачитанную мне фразу моего сослуживца Шабанова - о переходе на сторону восставших в случае восстания. Тогда угрозы репрессий прекратились...

...Стремясь к наиболее полному описанию событий того времени, не могу не упомянуть своего бывшего начальника, в течение 6 лет инспектора инженеров РККА - Малевского А. Д. Он был арестован незадолго до меня, в порыве доказательства своей "преданности", вызванной, как он потом сам мне сказал, соответствующими мерами воздействия, написал о моем "антисоветском настроении", что и послужило причиной моего аре ста. В 1935 году встретилс с Малевским, которому давно вернули звание высшего командного состава и орден, и вот за рюмкой вина он предался воспоминаниям о методах следстви и неизбежности очернения других. Он же, Малевский, рассказал мне об очной ставке, которую дал ему, в припадке истерии, его подчиненный и мой недавний сослуживец по инспекции Г. А. Серчевский, прекрасный, добросовестный работник, создавший версию о вредительстве в инспекции. Насколько правдоподобно оказалось созданное им вредительство, можно видеть из того, что "глава организации " менее чем через год был возвращен в армию. О Серчевском, с его же слов, я узнал о крайне тяжелых методах допроса, выпавших на его долю и вызвавших признание в том, что требовало следствие. Зная методы следствия, я не мог осуждать их обоих". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 268(200), дело о вредительстве в Военно-техническом управлении, письмо С. В. Гнедича, с. 124-128.)

Восемь руководителей Военно-технического управления и Научно-технического комитета уже 12 мая 1931 года были осуждены к различным срокам заключения. Столько же их младших коллег 6 июня получили соответствующие приговоры, а еще один, преподаватель школы имени ВЦИК М. П. Спиринг, так и не признавший своей вины, был расстрелян за антисоветскую деятельность.

Третьим крупным делом в штабе РККА в рамках "Весны" стало "разоблачение" антисоветской деятельности сотрудников 5 управления РККА, бывших офицеров царской армии А. В. Афанасьева, Н. В. Свечина и И. И. Чистова. Они были арестованы 23 февраля 1931 года.

На первом же допросе бывший подполковник Генштаба Анатолий Васильевич Афанасьев заявил: "По своим политическим убеждениям я являюсь монархистом-конституционалистом. Глубоко религиозный, верующий человек. Будучи воспитанным в условиях царского правительства, традиций буржуазного общества, дисциплины старой армии, закрепленной в стенах академии генерального штаба - я, естественно, встретил Октябрьский переворот явно враждебно. Мне были не только непонятны происходящие события, но я резко осуждал их. Я хочу со всей искренностью признаться, что я до сего времени не могу примириться с существованием Советской власти. Начиная с Октябрьского переворота, я на протяжении всех этих лет упорно ожидал падения Советской власти". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 189(251), дело Афанасьева А. В., с. 8.)

Не менее откровенным был и бывший полковник Николай Васильевич Свечин: "В начале Советской власти я не разделял ни симпатий к ней, ни уверенности в прочности ее существования. Гражданская война, хотя я в ней и принимал участие, была мне не по душе. Я охотнее воевал тогда, когда война приняла характер внешней войны (Кавказский фронт). Я воевал за целостность и сохранение России, хотя бы она и называлась РСФСР". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 189(251), дело Афанасьева А. В., с. 56.)

Все трое арестованных признались в том, что вели контрреволюционные разговоры: были озлоблены увольнениями бывших военспецов, низкими заработками, гонениями на крестьянство. Правда, как заметил В. А. Афанасьев: "собеседовани не носили характера отдельных собраний или отдельных конспиративных совещаний, а происходили с каждым в отдельности на службе, при встречах на улице, в служебных помещениях".

Но вскоре всех троих следователи заставили признаться в том, что они входили в состав "контрреволюционной организации". Эту организацию якобы возглавлял начальник управления, бывший штабс-капитан С. Н. Богомягков. По словам Афанасьева, Богомягков, выходец из села, часто посещавший родителей и видящий произвол советской власти, был крайне недоволен политикой Компартии.

Через несколько дней в руки к следователям попал начальник 5 управлени С. Н. Богомягков. История его похождений в ОГПУ темна и запутанна. Почти никаких документальных свидетельств об аресте 1931 года не сохранилось. Сам Богомягков уже в 50-х годах писал, что пробыл под следствием всего 2 месяца и затем был отпущен якобы за недоказанностью обвинения (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 189(251), дело Афанасьева А. В., обзорная справка по делу Богомягкова С. Н., с. 93.). Что ж, может быть...

Кроме трех арестованных лиц и Богомягкова, в деле постоянно фигурировала фамилия еще одного чрезвычайно интересного военного - бывшего генерал-майора Генштаба Николая Семеновича Махрова. Чем же этот человек интересен? Дело в том, что у Николая Семеновича два родных бра та, тоже генштабиста, находились в эмиграции. Причем один из них, генерал-лейтенант Петр Махров, некоторое время был начальником штаба армии Врангеля, Ну, как родственники?

В гражданскую войну Н. С. Махров по мобилизации попал в армию, командовал красными дивизиями, работал на ответственных штабных должностях. В 1920 году он состоял начальником управлени формирований Юго-Западного фронта, противостоящего врангелевцам, и... родным братьям. Естественно, о родственниках Махрова было хорошо известно в ЧК. Но, несмотря на это, после окончани гражданской войны Николая Семеновича назначили 1-м помощником начальника штаба Украинского военного округа. По словам ряда украинских сослуживцев Махрова, он часто любил поговорить на всякие антисоветские темы, жаловался, что ему запрещают переписываться с братьями и даже один раз арестовывали за это. Впрочем, сие и не мудрено: ну кто ж из советских деятелей мог стерпеть, чтобы помощник начальника штаба самого "горячего" округа переписывался с бывшим начальником штаба наиболее вероятного противника?

В 1923 или 1924 годах Махров был переведен в штаб РККА, где в 1931 году состоял начальником отдела 5 управления. По словам А. В. Афанасьева, в штабе РККА Николай Семенович был одним из самых ярых контрреволюционеров, всегда твердил, что всех бывших офицеров все равно выкинут из армии, кичился своим генеральским званием, призывал всех платить всякие советские взносы: плати, мол, скорее, страхуй себя. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 189(251), дело Афанасьева А. В., с. 49-50.)

И что же, Махрова арестовали? Ничего подобного. Несмотря на братьев, видных белоэмигрантов, несмотря на обилие свидетельств из Украины, несмотр на показания коллег из 5 управления, Никола Семеновича пальцем не тронули. Интересно, и за что же это ему выпала така честь? Ведь коллегам Махрова, занимавшим должности в РККА куда значительнее и имевшим родственников среди белоэмигрантов куда незаметнее, сходу давали 5 лет.

Комбриг Николай Семенович Махров умер своей смертью в 1936 году, и со всеми почестями был похоронен на Новодевичьем кладбище. Его же коллеги А. В. Афанасьев, Н. В. Свечин и И. И. Чистов в 1931 году получили по три года лишения свободы.

Дело сотрудников 5 управления - это последний из известных случаев выявлени "контрреволюционных организаций" в штабе РККА. Но, кроме того, были и единичные факты осуждения военнослужащих из этой организации. Например, несколько месяцев промурыжили, но все же отпустили заведующего зданиями Наркомата обороны, бывшего полковника Михаила Николаевича Радецкого. В 1917 году Радецкий командовал запасной бригадой в Орле, добровольно вступил в РККА, возглавлял стрелковую бригаду, затем дивизию. По окончании гражданской войны Радецкий был начальником 5 Киевской пехотной школы, а в конце 20-х перевелся в Москву. Конечно, киевляне хорошо помнили бывшего полковника и многие из них в 1931 году дали на М. Н. Радецкого соответствующие показания. Зато родного брата Михаила Радецкого Николая Николаевича, также в прошлом полковника, засадили на 5 лет исправительно-трудовых работ.

Следствие по делу военнослужащих Военно-технического, 3-го и 5-го управлений, преподавателей военных академий, школы "Выстрел" и гражданских вузов велось, так сказать, в одном ключе. В деле В. Н. Гатовского удалось обнаружить два чрезвычайно интересных документа об одном из методов дознания среди сотрудников выше перечисленных организаций. Оказывается, подследственные перемещались между тюрьмами и камерами в шахматном порядке, в зависимости от непризнания, признания, либо соглашения сотрудничать с органами. Вот эти документы:

"ОГПУ ОО, ОЦР ОГПУ тон. Зубкину от 21.03.31

ОО ОГПУ просит содержащегося в специзоляторе Шильдбаха-Литовцева перевести в Бутырскую тюрьму. На его место перевести содержащегося в спец. изоляторе Карума. На место последнего принять из приема арестованных - Сергеева Ивана Федоровича. Содержащегося в специзоляторе Ораевского и Головкина переместить одного на место другого.

"...в ОЦР тов. Зубкину от 22.03.31

В дополнение к № 488100 от 21.03 с. г. прошу содержащегося в специзоляторе Головкина перевести в камеру, где содержится Богомягков, числящийся за 4-м Отделом ОО ОГПУ. Вместо Головкина перевести из Бутырского изолятора Гатовского Владимира Николаевича. Последнего (Гатовского) перевести в том случае, если Головкин уже был переведен в камеру, где помещался Ораевский. Вопрос о Богомягкове с пом. нач. ОО Ивановым согласован.

пом. нач. ОО ОГПУ Николаев".

(ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 76(98), дело Гатовского В. Н., с. 98, 105.)

О чем же эти документы нам говорят? Давайте сначала разберемся с тем, о ком из арестованных идет речь, и как они себя вели на следствии.

Шильдбах-Литовцев К.К., преподаватель вузов, арестован 30.12. 1930, в участии в контрреволюционной организации не сознался;

Карум Л. С., преподаватель вузов, арестован 12,01.1931, признал себ виновным 28.01.1931;

Сергеев И. Ф., военрук Горного института, арестован 19 или 20.03.1931;

Ораевский И. Ф., преподаватель вузов, арестован 21.01.1931, к тому времени сознался;

Головкин В. К., преподаватель "Выстрела", сознался 14.01.1931(между прочим, в описи по делу "Весна" дело Говкина отсутствует);

Богомягков С. Н., начальник 5 управления, по его словам, не сознался;

Гатовский В. Н., преподаватель академии ВВС, арестован 23.02.1931, не сознался.

Итак, Шильдбаха-Литовцева, как безнадежного и отработанный материал, отправляли в Бутырскую тюрьму, где он должен был ждать окончания следствия. Л. С. Карум, вероятно, сидел с кем-то, кто его обрабатывал, и теперь этот кто-то должен был взяться за "новичка" - И. Ф. Сергеева.

Головкин сознался ранее Ораевского, и, коль дело его отсутствует, вполне мог быть завербован. И чем же занимался Головкин? Сначала он "добил" Ораевского, а затем был направлен на "уговаривание" недавно попавшего в тюрьму Н. С. Богомягкова. Сломленный же Ораевский автоматически становился, так сказать, наглядной агитацией "признания". Поэтому именно к нему и направили вчерашнего коллегу, "нерасколовшегося" В. Н. Гатовского.

Вот такую шахматную партию играли следователи ОГПУ со своими "подопечными". Одни, как Шильдбах-Литовцев и Гатовский, ее выигрывали, другие же - безнадежно проигрывали и становились пешками в руках своих вчерашних мучителей.

Московская контрреволюционная организация

После гражданской войны в Москве собралось множество бывших офицеров. Одни продолжали служить в РККА, другие давно демобилизовались из армии и жили простой обывательской жизнью, третьи вернулись из эмиграции и слонялись по различным организациям и вузам. Естественно, на этот контингент лиц ОГПУ также обратило свое пристальное внимание.

Берясь за изучение дел членов так называемой Московской контр революционной организации, мы надеялись, что перед нами предстанут судьбы бывших офицеров, еще до войны служивших в местном гарнизоне. До 1914 года в Москве дислоцировались полки Гренадерского корпуса - одного из самых прославленных соединений российской армии. Остатки русских гренадер в 1918 году вернулись в родной город и здесь были демобилизованы.

По делу "Весна" удалось выявить всего одного бывшего гренадера - в прошлом подпоручика 5 Киевского гренадерского полка И. И. Чистова, репрессированного сотрудника 5 управления штаба РККА. Однако связь с полком он прервал еще в 1914 году, когда попал в немецкий плен. А где же остальные гренадеры?

Выявить какие-либо следы Гренадерского корпуса так и не удалось. Похоже, к 1931 году в Москве физически не оставалось ни одного офицера-гренадера. Следовательно, все они были уничтожены еще задолго до дела "Весна". Какое-то время служивший в штабе 2-й Гренадерской дивизии бывший подполковник А. Д. Тарановский рассказывал на допросах: "После непродолжительной работы в оперативном отделе Наркомвоена, мне было "приказано", примерно в июне месяце 1918 года, оперодом из Наркомвоена начать формирование 1-й Закавказской дивизии, долженствующей срочно идти в Закавказье против турок-немцев. Получил назначение в качестве начальника штаба указанной дивизии. Мною было предложено начать формирование, используя командный состав только что расформированного Гренадерского корпуса, настроения которого в основном были таковы, как изложено выше (резко антибольшевистские - Я. Т.).

После того, как, примерно, половина записалась желающими идти на турецкий фронт, мы были в большинстве своем арестованы. Причиной ареста явилось как будто бы заявление невесть какого-то офицера о том, что дивизи контрреволюционная. Мне никакого обвинения предъявлено не было, и я ни разу не был допрошен до освобождения из-под ареста". (ГАС БУ, фп, д. 67093, т. 248(187), с. 16-17.)

Так повезло, наверное, только Тарановскому, прочие же арестованные офицеры были расстреляны как заложники после покушения на Ленина. Кроме того, в 1918 году бывшие гренадеры также расстреливались за создание антисоветской подпольной организации, участие в Юнкерском мятеже, и просто потому, что в новой столице Советской России все они были очень нежелательным элементом.

Таким образом, к 1931 году в Москве почти не осталось кадровых офицеров. Зато в городе проживало множество бывших военных, приехавших после окончани Первой мировой и гражданской войн. Они-то и стали для ОГПУ костяком мифической Московской контрреволюционной организации.

Еще с лета 1930 года специальные сотрудники ОГПУ собирали ин формацию о братьях Моторных, белом генерале и полковнике, живших и преподававших в Москве. Моторные вели сравнительно обособленный об раз жизни, общались лишь со своим кругом знакомых - в прошлом также офицерами, а с группами бывших белогвардейцев и генштабистов пресекались только по служебным линиям. Все это не могло не вызвать на Лубянке подозрений. Да и сами Моторные, в особенности - Владимир, имели далеко не безупречные биографии.

Владимир Иванович Моторный, в прошлом подполковник русской армии, встретил Октябрьский переворот на должности начальника штаба Уральского казачьего войска. Вместе с казаками он участвовал в антибольшевистском восстании, играл активную роль в борьбе с красными в Сибири, получил чин генерал-майора и долгое время был начальником штаба Уральской армии. После разгрома белых на Востоке В. И. Моторный попал в плен, некоторое время сидел в Бутырской тюрьме, но в конце 1920 года был вызволен оттуда и направлен на преподавательскую работу в РККА.

Совсем иная судьба выпала Виктору Моторному, полковнику русской армии. С весны 1918 года он служил на различных ответственных должностях во Всероглавштабе, и, хоть и поругивал советскую власть, исполнял свои обязанности профессионально. На плечах Виктора Ивановича лежали организационные функции, и он немало сделал для создани Красной Армии.

Похоже, в ОГПУ решили брать обоих Моторных стразу, что и было сделано 29 января 1931 года. Дл "надежности" дачи нужных показаний была арестована и супруга Владимира Ивановича Евдокия Кондратьевна. Ко времени ареста братьев Моторных в ОГПУ, похоже, уже знали, какие признания от них требовать. Оба брата обвинялись в организации антисоветского восстания в Москве. Ранее арестованные бывшие офицеры из круга знакомых братьев уже обрисовали общую картину "заговора", и Владимиру с Виктором нужно было лишь подписаться под готовым "признанием".

Первые показани Моторные начали давать достаточно быстро. Следователи, вероятно, приложили к тому немалые усилия. "Главным" повстанцем был сделан Владимир Иванович - как-никак бывший белый генерал. На допросах он "сознался", что восстание в Москве действительно готовилось. Первым делом восставшие должны были якобы захватить здания Реввоенсовета, ОГПУ и военные склады, затем - Кремль, телеграф, радио станцию, телефон и прочие важные объекты, нейтрализовать верные большевикам воинские части и заводы. Руководить восстанием должен был генерал В. И. Моторный, а место его начальника штаба занимал бывший подполковник И. А. Антипин. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3710, показани членов Московской контрреволюционной организации, с. 92-93.)

Виктор Моторный дополнил показания брата, назвав ОГПУ главных "заговорщиков": бывших полковников Квашнина-Самарина, Тутковского, В. К. Смысловского и подполковника Антипина, а также еще 16 самых активных членов организации - бывших офицеров. Естественно, на самом деле все эти люди никакими заговорщиками не были, а просто встречались на квартирах у Моторных. Но для следователей это было уже не важно.

Всего непосредственно по делу братьев Моторных было арестовано чуть больше 40 человек. Почти все они свою вину признали. Владимир Иванович Моторный, а также полковники Тутковский, В. К. Смысловский, подполковник Антипин и еще несколько человек были расстреляны. Активные "заговорщики", в том числе и Виктор Моторный, получили по 10 лет заключения, прочие же были направлены на исправительно-трудовые работы в зависимости от своего поведения на допросах.

Мизерное количество "участников" восстания, проходивших в показаниях Моторных и компании, следователей явно смутило, и они продолжили поиски заговорщиков в нескольких направлениях:

а) среди еще не пойманных белых офицеров,

б) в военных школах,

в) в организации с громким наименованием Взрывсельпром.

г) путем "разоблачения" организаций выпускников кадетских корпусов.

Дабы выявить еще не арестованных бывших белогвардейцев, ОГПУ были подняты списки Кожуховского фильтрационного лагеря, через который в период гражданской войны прошли почти все захваченные в плен офицеры. Но по Москве результаты были неважные: схватили всего около сотни еще не попавших в кутузку белогвардейцев. Но даже из этой сотни следователями был выжат максимум информации. За каждым "сознавшимся" офицером тянулась новая контрреволюционная организация.

Например, арестованный полковник белой армии Н. П. Триницкий на следствии вынужден был оговорить своих сослуживцев по 147 полку ста рой армии и сотрудников фабрики "Металлорукав", где он работал в 20-е годы. В результате был арестован директор фабрики, бывший капитан А. А. Семенов и ряд его подчиненных. А ОГПУ выявило новую "вредительскую" организацию в промышленности. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, показания членов Московской контрреволюционной организации, с. 1-20.)

Во время следстви "всплывали" и лица, успевшие скрыться от ареста в августе 1930 года. В частности, были схвачены бывшие полковники А. В. Малиновский и А. И. Гейхрох, давшие показания на уже "сознавшегося" генерала И. И. Бобрышева и ряд генштабистов.

Также ОГПУ была "разоблачена" группа бывших деникинских контрразведчиков в составе полковников А. С. Бойченко и И. М. Галушки на, офицеров Ф. Н. Скуба и А. С. Эрастова. Честно говоря, непонятно, действительно ли они в гражданскую войну служили в контрразведке или сами себя оговорили, но это стало главным пунктом их обвинения.

Бывший прапорщик Андрей Степанович Эрастов во время ареста работал начальником учебного отдела Московской военно-инженерной школы. Он признался, что в гражданскую войну вместе с братом белоэмигрантом служил в 1-м Марковском Офицерском полку, а в школе возглавлял контрреволюционную ячейку. Конечно, сразу же после этого "признания" был арестован ряд преподавателей школы. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, показания членов Московской контрреволюционной организации, с. 68-71.) Подобные аресты прошли в московских пехотной и артиллерийской школах, где было схвачено несколько десятков преподавателей. Кроме того, новый погром состоялся и в школе усовершенствования комсостава "Выстрел".

Всем арестованным преподавателям московских военных школ вменялось в вину создание контрреволюционной организации, вредительство в преподавательской работе, а некоторым - соучастие в подготовке вооруженного восстания. Всего удалось выявить 34 осужденных преподавателя (хотя, скорее всего, таковых было больше), двое из них, П. Н. Соколов и В. В. Каплинский, были приговорены к расстрелу.

Почти так же ОГПУ вышло на "контрреволюционную организацию" во Взрывсельпроме, занимавшемся ликвидацией устаревшего вооружения, старых запасов снарядов, расчисткой местности и вообще взрывами, "Связующим звеном" между Моторными и Взрывсельпромом стал его сотрудник, бывший подполковник В. А. Руанетт, вскоре освобожденный из тюрьмы, вероятно, за "особые заслуги" перед следствием.

Поскольку взрывы - это вещь тонкая, требующая специальных знаний, во Взрывсельпроме в основном работали бывшие артиллерийские и инженерные офицеры. Некоторые из них по роду своей деятельности были связаны с Артиллерийским и Военно-инженерным управлениями РККА, что дало в руки ОГПУ дополнительные козыри. В руководстве контрреволюционной организацией обвинялся начальник производственного отдела Взрывсельпрома, бывший белый офицер Н. В. Громковский.

"Членам организации" были предъявлены банальные обвинения: вредительска деятельность, антисоветская агитация и пр. Кроме того, по делу во Взрывсельпроме вскоре был арестован пожилой профессор А. М. Терпигорев, в прошлом оказавшийся... членом кабинета министров Врангеля. Это уже было классифицировано как связь с белоэмиграцией.

В протоколах допросов "членов организации" так и не удалось найти действий, подпадающих под понятие "антисоветская агитация". Зато вредительства хоть отбавляй. Как оказалось, взрывы не всегда проводились удачно - случались и человеческие жертвы. Подобные факты следователями ОГПУ были собраны воедино, а затем стали одним из главных пунктов обвинения. Итак, что это были за факты?

1. Взрыв при разрядке шрапнелей в Костромских артскладах, погибло 8 человек, начальник участка - бывший офицер Петров.

2. Взрыв или пожар на Буйнакском артскладе, начальник участка - бывший офицер Дорожкин.

3. Взрыв на Ростовских артскладах, погибло 4 человека, начальник участка - бывший морской офицер Тогелович.

4. Взрыв на Ковровском артскладе, погиб 1 человек, начальник участка - бывший офицер Китаев.

5. Взрыв на Ходынском артскладе, погибло 3 человека, начальник участка - бывший офицер Громковский. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, показания членов Московской контрреволюционной организации, с. 138.)

Чем закончилось расследование во Взрывсельпроме, к сожалению, неизвестно. Лица, арестованные по этому делу, были осуждены не в рамках "Весны", а по какому-то другому делу. Поэтому судьба задержанных сотрудников Взрывсельпрома осталась загадкой. Скажем лишь, что одни взрывы с человеческими жертвами, произведенные якобы с вредительской целью, тянули на высшую меру наказания.

Еще одну ниточку к "новой" контрреволюционной организации ОГПУ дал бывший кадет 2-го Московского и Александровского кадетских корпусов, сотрудник Взрывсельпрома Глеб Федорович Огородников, сын известного русского генерала Ф. Е. Огородникова, в гражданскую войну наладившего большевикам всю систему снабжени РККА.

Как видно из протоколов допросов, Глеб Федорович общался со многими своими одноклассниками по 2-му Московскому корпусу и товарищами по 1-му и 3-му корпусам. Об этом он в подробностях и рассказал на допросах. Так ОГПУ была выявлена "контрреволюционная организация бывших кадетов".

Как оказалось, выпускники последних выпусков Московских кадетских корпусов частенько устраивали дружеские вечеринки, да и вообще по жизни держались вместе. В большинстве это были участники Юнкерского восстания в Москве в Октябре 1917 года - то есть люди с вполне определенным антисоветским прошлым. Были среди них и бывшие белогвардейцы, в 1920 году попавшие в плен, либо вернувшиеся из эмиграции. Как раз они и играли первую скрипку в организациях, по крайней мере, среди бывших кадетов 2-го Московского кадетского корпуса.

После ликвидации Советским правительством бывших кадетских корпусов как привилегированных заведений для детей буржуев оставшиеся преподаватели и кадеты торжественно простились со своими корпусами, разрезав корпусные знамена на равные кусочки материи. В последующем эти кусочки были паролем в общении бывших кадетов, а разрезание знамени для ОГПУ стало отправной точкой создания контрреволюционной организации.

Вот что рассказывал о тех событиях на допросах выпускник 2-го Московского корпуса 1917 года, бывший вольноопределяющийс Лейб-гвардии Казачьего полка белых Л. В. Лебедев: "После летних каникул 1917 года все кадеты собрались в корпус для занятий. В это время начала нарождаться организация кадет старших классов. Основной целью этой организации было восстановление монархического строя в России...

После Октябрьского переворота и окончани вооруженного выступлени в корпусе, целью организации было ее сохранение дл дальнейшей борьбы с большевиками, для чего кадеты дали слово встретиться и продолжить работу впоследствии и в знак верности общему делу разобрали по частям корпусное знамя.

Кусочек такого знамени в дальнейшем должен был послужить стимулом к объединению в разных условиях и доказательством сохранившейс верности убеждений и принадлежности к организации.

После сбора в корпусе для его окончания, организация продолжала существовать, т. к. Никольский, ее главный вдохновитель, продолжал ею руководить.

В этот период уже появился новый момент - вербовка добровольцев на Дон. Руководил этим делом Никольский, который нежелающих ехать на Дон объединял под видом охраны патриарха Тихона. Завербованные получали солдатское обмундирование по карточке Никольского из какого-то склада, бывшего, кажется, "Земгора". Этот склад был где-то поблизости от него, а он жил на Пречистенке или Остоженке. Оружие в то время не выдавалось.

Мое участие в организации было важно потому, что я был старшим в роте (по старому вице-фельдфебель) и пользовался доверием воспитателей и поэтому мог прикрывать от них эту работу. На меня возлагались поэтому большие надежды и в период вооруженного восстания, т.к. я выстроил роту, направляющуюся для поддержка юнкеров Алексеевского училища.

Организации, аналогичные нашей, были и в других корпусах (3 и 1) Москвы. Сигнал к выступлению должны были подать из 3 корпуса, где, как помнится, по словам Никольского был руководителем Твердин. Связь с организациями поддерживалась личными свиданиями как руководителей, так и играющих видную роль кадет". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, сборник показаний членов Московской контрреволюционной организации, показани Лебедева В. С., с. 76-77.)

Рассказ Лебедева значительно дополнил его одноклассник, не служивший, правда, в белой армии, Д. Б. Ивашкевич: "В феврале месяце 1918, накануне окончания корпуса, члены организации кадет договорились проститься со знаменем корпуса, сделать это наметили торжественно, но вместе с тем секретно. Собрались в корпусной церкви (2 корпуса) человек тридцать кадет старших классов, т. е. состоящие в контрреволюционной организации кадет, появилось откуда-то знамя 2 корпуса (красное с золотом), из числа кадет, присутствовавших на собрании, были: я, Иванов Алексей, Аспелунд, Златолинский Николай, Обухов, Александров Евгений, Белоногов Николай, Нарбеков Владимир, Савицкий Александр, Ипатов, Погорелов Андрей, Ревитин, Саларев, Семенский, Лебедев, Лебедев Всеволод и ряд других, кого теперь не помню. После прощания мы уговорились ото рвать по кусочку полотна знамени, для того чтобы члены организации на всегда помнили об организации, ее задачах, о помощи другому члену организации, если он нуждаетс в помощи при каких бы то ни было обстоятельствах и дл вербовки новых членов. Проделали это так: каждый подходил к знамени, становилс на колени, произносил устав организации, вернее, обещание его выполнить, после чего вставал и отрывал по кусочку, знамени еще остался большой кусок, кто-то из членов организации забрал и этот кусок с собой, очевидно дл того, чтобы производить вербовку в организацию новых членов... " (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, сборник показаний членов Московской контрреволюционной организации, показани Ивашкевича Д. Б., с- 83-85.)

Подобным образом разделили свое знамя и деревянный двуглавый орел (навершие) последние преподаватели и кадеты 1-го Московского кадетского корпуса. Оставшийс же еще большой кусок знамени взял на хранение бывший кадет Н. А. Вяземский, который держал знамя вместе с грамотами, утверждающими его княжеское достоинство. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3710, сборник показаний членов Московской контрреволюционной организации, показания Хомутова А. Г., с. 130.)

Группа выпускников 2-го Московского кадетского корпуса была моложе, и, если так можно выразиться, более белогвардейской. Участников антисоветской борьбы в ней было достаточно. В этом отношении всех "превзошли" брать Успенские - Вадим и Всеволод, в гражданскую войну служившие в 1-м Офицерском генерала Маркова полку. Причем Всеволоду Алексеевичу Успенскому вообще выпала уникальная судьба. Будучи на службе в Марковском полку, он долгое время был членом военно-полевого суда, и, естественно, выносил смертные приговоры пленным большевикам. Попав же в свою очередь в плен, Успенский скрыл членство в суде от ЧК, был отпущен, рьяно работал на различных ответственных должностях, со стоял в ВКП(б) и перед арестом занимал должность помощника начальника уголовного розыска Кунцевского района Москвы. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3710, сборник показаний членов Московской контрреволюционной организации, показания Успенского В. А., с. 83-85.)

Всего было арестовано около 50 бывших воспитателей и выпускников 1-го и 2-го Московских кадетских корпусов. Среди них был и начальник ремонтной комиссии РВСР бывший генерал Кучин, и безработные, в свое время даже не успевшие закончить кадетские корпуса. Все они обвинялись в создании контрреволюционной организации бывших кадетов.

Чем закончилась история с кадетами - неизвестно. Так же, как и в случае со Взрывсельпромом, ликвидация кадетской организации проходила в рамках какого-то другого дела, по ''Весне" же приговоры бывшим кадетам не выносились. К этому можем лишь добавить, что бывший марковец и сотрудник УГРО Всеволод Успенский был расстрелян 4 июня 1931 года. (Расстрельные списки. - М., 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 158.) Очень может быть, что тогда же решилась судьба и прочих членов "контрреволюционной кадетской организации".

Также зимой - весной 1931 года начались аресты бывших офицеров в воинских частях Московского военного округа. Как удалось установить, "заговор в МВО" весной был выделен в отдельное дело, не связанное с "Весной". В материалах же по Московской контрреволюционной организации, хранящихся в Киеве, сохранились лишь показания отдельных лиц из штаба МВО и "контрреволюционной организации" Механизированной бригады РККА.

Интересно отметить, что Мехбригада МВО была первым и в то время единственным подобным соединением в РККА, и каждый ее командир, по логике вещей, должен был быть на вес золота, ан нет, даже эту уникальную часть ОГПУ безжалостно разгромило. К началу февраля 1931 года в Механизированной бригаде было арестовано шесть человек: начальник боепитания 1-го полка В. И. Докучаев (штабс-капитан), старший автотехник Е. Г. Иванов (бывший московский кадет и колчаковский юнкер, через которого, похоже, и вышли на бригаду), бригинженер Г. И. Дмитриевский (офицер), помощник командира 1-го полка по техчасти С. В. Загряжский (офицер), помощник командира 2-го полка Ф. Н. Шереметьев (офицер) и техник Е. Л. Выщенский (офицер или юнкер). (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, сбор ник показаний членов Московской контрреволюционной организации, с. 146-179.)

Арестованным командирам Механизированной бригады вменялась в вину вредительска деятельность, выражавшаяся... в быстром износе и частом отказе техники. Чем эта эпопея закончилась - неясно, как, впрочем, неизвестны и масштабы погрома Московского военного округа в 1931 году.

Репрессии в Механизированной бригаде являются последним выявленным фактом арестов бывших офицеров в Москве. Всего же только по самым скромным подсчетам на протяжении лета 1930 - лета 1931 годов в столице СССР было осуждено около тысячи офицеров, юнкеров и кадетов как служивших в белых армиях, так и воевавших на стороне большевиков. Сколько из них было расстреляно и сгнило в сталинских лагерях, остается только догадываться.

В идеале погром не может ограничиватьс отдельно взятой квартирой или семьей: если у какой-то шайки подонков чешутс руки, то беда появляетс на пороге сразу у всех жителей. Точно такая же ситуация сложилась и в 1931 году, когда ОГПУ не ограничилось арестами военспецов в одной Москве. В других регионах также проходили массовые аресты бывших генералов и офицеров, закончившиеся трагически для многих именитых военных.

В этом отношении больше всего пострадали офицеры, проживавшие в Ленинграде. Для ОГПУ они были лакомым кусочком, в своем роде деликатесом. Почему?

До Первой мировой войны в столице Российской империи находились все крупнейшие управления военного ведомства, Николаевска академия Генерального штаба, лучшие военные училища, наконец, блестящие пехотные и кавалерийские полки императорской армии. В начале гражданской войны почти все ключевые военные организации и академия Генштаба покинули город. Но в Петрограде остались многие демобилизовавшиеся офицеры императорской гвардии, а также преподаватели военных училищ. Все они дожили до 1931 года и стали жертвами сфабрикованного ОГПУ так называемого Ленинградского заговора гвардейских офицеров, изначально расследуемого в рамках дела "Весна".

Конец русской гвардии (Ленинградское дело)

Центром заговора бывших офицеров Ленинграда по версии ОГПУ была Военно-политическа академия РККА имени Н. Г. Толмачева (комиссара 7 армии, погибшего в 1919 году). Дело в том, что в академии преподавал профессор Николай Апполонович Морозов - бывший белый генерал и командующий Кубанской армией, сдавший ее красным в апреле 1920 года. В благодарность за это большевики разрешили Морозову вернуться домой в Ленинград, где поручили возглавить кафедру Военно-политической академии. По своей значимости для бывших белых Н. А. Морозов стоял на одной ступеньке с погибшим Слащевым и расстрелянным Секретёвым.

Генерал Морозов был скрытным и малообщительным человеком, военспецов сторонился, бывших белых - и подавно. Долгое время ОГПУ не удавалось подловить Николая Апполоновича на какой-нибудь крамоле. Единственным его грехомбыло разве что стойкое убеждение, что преподавать стратегию и тактику нужно исключительно на опыте Первой мировой войны, но никак не гражданской. Из-за этого у Морозова вышел серьезный конфликт с командующим Ленинградским военным округом М. Тухачевским, но это, конечно, никак не могло быть инкриминировано генералу.

Первым из преподавателей Военно-политической академии 29 октября 1930 года был арестован бывший полковник И. П. Гудим, Затем аре ты возобновились лишь в январе. Были схвачены бывшие генералы Генштаба Искрицкий, Тигранов, полковник Герарди, капитаны Ильин, Энглер, Энден и другие. Вместе с ними арестовывались жены, сестры и просто знакомые дамы. Так, по делу заговора в Военно-политической академии в ОГ ПУ оказалась дочь знаменитого русского врача Михаила Боткина Елена. Вскоре к этой теплой компании присоединилс и генерал Морозов с женой. Арестованным преподавателям вменялось в вину создание по инициативе Морозова кассы взаимопомощи, паевиками которой были многие царские генштабисты, проживавшие в Ленинграде. Из кассы суммы распределялись особо нуждающимся коллегам. В частности, таким образом, преподаватели Военно-политической академии помогли бедствующему генералу Добрышкину. Создание кассы в ОГПУ было трактовано, как создание контрреволюционной организации преподавателей, тесно связанных с ген штабистами из Военной академии РККА. (ГАСБУ, фп, д, 67093, т. 240(3159), дело преподавателей Военно-политической академии, с. 12-об, 23-24 и пр.).

Сколько всего лиц было осуждено по делу заговора в академии, сказать сложно: ленинградские следователи имели какую-то манию плодить новые дела и заговоры. В результате часть преподавателей, арестованных по делу "Весна", пошла совершенно по другому делу. Такая участь постигла, в частности, генералов Е. А. Искрицкого, Н. Г. Дединцева (бывшего командира Лейб-гвардии Павловского полка), В. А. Апушкина (военного юриста), полковника Н. А. Лободу, капитанов Н. А. Гудима (Лейб-гвардии Преображенского полка), Н. В. Энглера, Е. П. Ильина и А. Г. Егорова-Березина.

Из прочих же преподавателей Военно-политической академии генералы Н. А. Морозов и Л. Ф. Тарасов получили по 5 лет исправительно-трудовых работ, начальник Химической службы ЛВО бывший штабс-капитан В. С. Мухачев - 10 лет. Е. П. Ильин и старший лейтенант Б. М. Энден - 3 года ссылки в Сибири, а Герарди был выслан из Ленинграда.

Еще одним контрреволюционным центром в городе, по мнению следователей ОГПУ, была Военно-техническая академия РККА, где главным заговорщиком считался бывший генерал А.В. Сапожников. Распутывая дела преподавателей академии, следователи ОГПУ выяснили, что в Ленинграде существуют две организации, возникшие по принципу окончани еще в дореволюционное время Михайловского или Константинове кого артиллерийских училищ. После 1917 года из преподавателей Михайловского училища был укомплектован педагогический состав Военно-технической академии, преподавателей Константиновского - Артиллерийской технической школы. Бывшие офицеры свято чтили свои древние училищные традиции: организовывали вечера, собирались в праздники и т. д.

Кроме того, на организации бывших артиллеристов в Ленинграде ОГПУ вывели к тому времени расстрелянные служащие Главного управления военной промышленности, Центральных артиллерийских мастерских и Артиллерийского управления, в свое время - тоже выпускники Михайловского или Константиновского училищ.

На протяжении двух месяцев в Ленинграде шли повальные аресты бывших кадровых артиллеристов. Из именитых военных были схвачены генерал-лейтенанты А. В. Сапожников и Н. П., Демидов, генерал-майоры А. А. Солонина, И. П. Михайловский, Г. А. Свидерский, Н. Н. Крыжановский, В. В. Гун, И. И. Алмазов и многие другие. Под воздействием следствия генерал А. В. Сапожников и бывший начальник Михайловского артиллерийского училища И. П. Михайловский дали показания, что являютс руководителями контрреволюционных организаций, занимавшихся вредительством в преподавательской деятельности и науке. Подписали "признания" и многие другие бывшие артиллеристы. Часть из них была расстреляна, другие осуждены на различные сроки, некоторые - выпущены на свободу.

Так же, как и артиллеристы, московский след имели ленинградские военные инженеры, топографы и преподаватели гражданских вузов. В частности, в организации заговора военных топографов был обвинен бывший генерал И. И. Селиверстов, в начале 20-х годов изгнанный из Военно-топографического корпуса. Новые показания дали на него арестованные в 1930 году сотрудники Топографического управления РККА.

Точно так же попали на удочку ОГПУ и военные инженеры во главе с бывшим генералом и профессором Ф. И. Зубаревым, в 1915-1917 годах возглавлявшим Николевскую инженерную академию. Действия этой группы связывались с "разоблачением" заговора в Военно-инженерном управлении РККА. Наконец, сильно пострадали и военруки различных ленинградских вузов, на которых дали показания их коллеги из Москвы, Киева и других городов.

Впрочем, все перечисленные выше лица так или иначе находились на службе в Рабоче-крестьянской Красной Армии, и поэтому расстреливались лишь в крайних случаях. В большинстве же бывшим военспецам из числа генштабистов, артиллеристов, инженеров, топографов и военных преподавателей сильно повезло; многим из них дали небольшие сроки, а некоторых просто выпустили. Зато совсем по-другому ОГПУ отнеслось к бывшим офицерам, находящимся в запасе, и в первую очередь - императорским гвардейцам.

До революции в Ленинграде и окрестностях располагалось 8 полков гвардейской пехоты, 4 - стрелков, и 8 - кавалерии (не считая казаков). Почти все гвардейские кавалеристы пробрались в различные белые армии, и в гражданскую войну с оружием в руках дрались с большевиками. К 1931 году из гвардейских кавалерийских офицеров в Ленинграде почти никого не осталось.

Организация Лейб-гвардии Финляндского полка полковника В.В. Жерве, как упоминалось, была ликвидирована еще двумя годами ранее, и поэтому из бывших финляндцев в городе также никого не было. Зато ОГПУ были выявлены и арестованы бывшие офицеры Лейб-гвардии Преображенского, Семеновского, Измайловского, Егерского и Московского полков. Также были арестованы и некоторые бывшие офицеры Лейб-гвардии Гренадерского, Павловского, Кексгольмского полков и несколько человек из числа гвардейских стрелков. Всех их обвиняли в том, что они создали контрреволюционные организации по принципу принадлежности до революции к той или иной части.

Офицеры и лица, связанные с самым именитым в российской армии Лейб-гвардии Преображенском полком, часто собирались вместе, вспоминали былое, обсуждали современное положение. В конце 20-х годов, когда полковая церковь преображенцев обветшала, находящиеся в СССР бывшие офицеры пытались обратиться за финансовой помощью к своим однополчанам из эмиграции. Из этой затеи, конечно же, ничего не вышло, а для ОГПУ связь с эмиграцией стала главным пунктом обвинени бывших преображенцев.

Но и это не все. Как выяснилось на допросах, в 1917 году бывший полковник Лейб-гвардии Преображенского полка Д. Д. Зуев по поручению командира полка, в будущем известного белого военачальника Кутепова, у себя на квартире спрятал полковое знамя - святыню императорской гвардии. Кроме того, от Зуева были получены показания о том, что в годы гражданской войны он поддерживал связь с белыми. Эти два признания стали серьезным довеском к делу преображенцев. Отправившиес на квартиру Зуева уполномоченные ОГПУ обнаружили остатки полкового знамени, и приложили его к делу в качестве вещественного доказательства. Зато двуглавый орел, навершие знамени, ОГПУ найти так и не удалось. По свидетельствам преображенцев, орел находился у бывшего однополчанина, также арестованного генерала Е. М. Казакевича. Но Евгений Михайлович, несмотр на свое "признание" в участии в контрреволюционной организации, отказался сообщить что-либо о судьбе навершия: мол, потерял - и все. Так судьба навершия Преображенского знамени осталась неизвестной.

Почти все бывшие офицеры, проходящие по делу заговора преображенцев, были расстреляны. Одно из исключений составил главный фигурант дела Преображенцев, бывший полковник Д. Д. Зуев, вскоре освобожденный и расстрелянный в 1937 году. Лица же, привлеченные к делу преображенцев, но не служившие в полку, получили различные сроки заключения, а некоторые из них были даже отпущены.

Так называемое Семеновское дело, в отличие от Преображенского, раскручивалось на основе более "жареных" фактов. Дело в том, что для советской власти Семеновский полк был самым ненавистным из всей российской императорской армии. Во-первых, в 1905 году семеновцы участвовали в подавлении вооруженного восстания в Москве. Во-вторых, в 1917 году Семеновский полк объявил себ приверженцем нового строя, был переименован в 3-й Петроградский городской охраны имени Урицкого, и... в 1919 году успешно перешел на сторону Северо-западной добровольческой армии генерала Юденича. Естественно, простить такое большевики не могли, тем более что среди арестованных оказались трое участников подавлени Московского восстания 1905 года и шестеро бывших офицеров и унтер-офицеров, в 1919 году перешедших на сторону белых. В 20-х годах все они вернулись домой из эмиграции, но продолжали поддерживать переписку с инициатором перехода полка, проживавшим в Финляндии, капитаном Зайцовым.

Но это, как оказалось, были только мелочи. При разборе алтаря церкви Лейб-гвардии Семеновского полка уполномоченные ОГПУ обнаружили... полковое знамя, которые семеновцы старательно хранили все эти годы. В общем, у бывших офицеров полка оказался большой букет "прегрешений"; 1905-й, 1919-й, переписка с Финляндией, знамя...

По утверждению Алексея Поливанова, потомка одного из офицеров полка, из 21 арестованного семеновца 11 были расстреляны. А именно: генералы Я. Я. Сиверс, Н. А. Кавтарадзе, Д. А. Шелехов, полковники А. М. Поливанов, Д. В. Комаров, П. Н. Брок, Л. В. Дренякин, чиновник В. В. Христофоров, капитан Е. И. Кудрявцев и унтер-офицер К. П. Смирнов. Еще четверо получили по 10 лет исправительно-трудовых лагерей: капитан Г. И. Гильшер, прапорщик П. П. Куликов, военный чиновник А. Е. Родионов и унтер-офицер Я. С. Полосин. Пятеро семеновцев отделались 5-ю годами ИТЛ: капитаны Н. В. Лобашевский и Г. К. Столица, подпоручик Б. К. Розе, унтер-офицеры Ф. А. Максимов и А. Ф. Тимофеев. Наконец, один - прапорщик М. Р. Радкевич - был отпущен... (Поливанов А. Пока не потеряно знамя...//Родина. - М, январь, 1999.- С. 46.)

Подобно преображенцам и семеновцам, свои грешки перед советской властью имели и офицеры Лейб-гвардии Измайловского полка. "Паровозом" дела измайловцев стал бывший капитан А. А. Кованько, "сознавшийся" в том, что еще с 1918 года входил в состав контрреволюционной организации. Кстати говоря, с этим Кованько вышла путаница: по делу заговора офицеров Московского полка был арестован также капитан Кованько, но - Иосиф Владимирович. Когда составлялись общие списки арестованных, Иосиф Владимирович Кованько исчез из числа схваченных измайловцев. По-видимому, в ОГПУ решили, что капитан Кованько существовал только в единственном числе, и служил он только в Измайловском полку.

Вернемся к Алексею Алексеевичу Кованько. От него были получены показани о том, что после Октябрьского переворота в Петрограде будто бы была создана подпольна белогвардейская организация бывших гвардейских офицеров. Эта организаци опиралась на четыре запасных гвардейских полка, якобы перешедших на сторону революции: Преображенский, Семеновский, Волынский и Финляндский. По словам Кованько, при его участии в городе готовилось вооруженное восстание, но делу помешало расформирование большевиками Преображенского полка - опоры заговорщиков. В эту организацию якобы также входили и бывшие офицеры Лейб-гвардии Измайловского полка.

Кроме всего прочего А. А. Кованько проходил и по "Академическому делу" как член якобы существовавшей "военной группы". В числе шести бывших офицеров 10 мая 1931 года Коллегией ОГПУ был приговорен к ВМН и расстрелян. Вместе с А. А. Кованько были расстреляны А. С. Путилов, В. Ф. Пузинский, Я. П. Куприянов, П. И. Зиссерман, Ю. А. Вержбицкий. (Академическое дело 1929-1931 гг. - Вып. 1. - С. VIII, XLVIII. -СПб., 1993; Вып. 2, ч. 2. - С. 602. - СПб., 1998.)

В отличие от офицеров предыдущих полков, обвинения, "висевшие" на бывших военнослужащих Лейб-гвардии Московского полка были куда скромнее. Они обвинялись лишь в том, что в 1924 году участвовали в переносе с ликвидируемого кладбища полковой церкви останков своих товарищей, погибших в Первую мировую войну. Кроме того, офицерам также вменялась в вину организация товарищеских встреч. Но, несмотря на такие "детские обвинения", большая часть московцев также погибла в застенках ОГПУ, правда, кто именно - сказать сложно. Известно лишь, что был расстрелян полковой священник отец Василий Медведский. (Последняя страница истории Л-гв. Московского полка//Минувшее. - Париж, 1986. - С. 360.) Кроме того, высшую меру наказания получили полковники П. М. Яковлев и Н. А. Мельгунов. (Лейб-гвардии Московский полк, Париж, 1936, с. 24.)

К сожалению, подробных материалов о репрессиях офицеров прочих гвардейских полков в архиве Службы безопасности Украины не обнаружено. Лишь из схемы и таблицы обобщающего дела по Ленинградской контрреволюционной организации можно сделать вывод, что офицеров и чиновников Лейб-гвардии Егерского полка было арестовано аж 27 (руководители - генералы Хвощинский и Яблочкин, полковники Оприц и Гиренков), Павловского - 8 (руководитель - полковник ?), Гренадерского - 7 (руководитель - капитан Базилевич), Кексгольмского - 6 (руководитель - капитан Каминский), наконец, гвардейских стрелков (без указания полков) - 6 (руководитель - полковник Энгельгард). (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 13, с. 75, 76.)

Что случилось с этими офицерами - доподлинно неизвестно, но, скорее всего, все они были расстреляны вместе с боевыми товарищами из других полков.

Также в Ленинграде прокатились репрессии офицеров, служивших в полках армейской пехоты, которые до 1914 года располагались в городе и окрестностях: 145 Новочеркасском, 147 Самарском и 148 Каспийском. Все они, как и офицеры Лейб-гвардии Московского полка, частенько организовывали дружеские встречи, ездили друг к другу в гости и вообще старались не прерывать общения. В ОГПУ это было квалифицировано как создание контрреволюционных организаций, и все офицеры указанных выше полков попали в кутузку. Уже во время следстви сотрудники ОГПУ установили, что бывший командир 148 Каспийского пехотного полка скрывал на своей квартире полковое знамя. Тут же реликвия была изъята, а каспийцы получи ли дополнительный пункт обвинения. Кроме того, в показаниях некоторых новочеркассцев проскакивали упоминания о полковом знамени времен Александра III (новое знамя находилось в эмиграции). Но напасть на след этого знамени ОГПУ так и не удалось.

Судьба офицеров пехотных полков оказалась такой же незавидной, как и гвардейцев: почти все они были расстреляны.

Сколько же всего бывших офицеров и лиц, связанных с ними, было схвачено в Ленинграде? На этот вопрос ответить весьма сложно. В отчете ОГПУ о "разоблачении" Ленинградской контрреволюционной организации по состоянию на 7 феврал 1931 года указывается, что всего по делу "Весна" арестовано 373 человека. Из них 320 значатся в списках членов раз-личных "контрреволюционных организаций". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 13, дело Ленинградской контрреволюционной организации.)

Но общее количество лиц, арестованных в Ленинграде по делу "Весна" (не считая Балтийского флота), доходило до тысячи человек и более. Во-первых, в отчете не указаны к тому времени еще не "разоблаченные" организации бывших кадетов Пажеского и Александровского корпусов. Во-вторых, нет в нем и большого количества офицеров военного времени, проживавших в городе. Все они так же были репрессированы.

Чем же обошлось Ленинграду дело "Весна"? По данным руководи-теля петербургского отделения общества "Мемориал" В. И. Иоффе, число расстрелянных бывших офицеров и их "сподвижников" колеблется от 300 (минимум) до 2 тысяч. Всех их расстреляли 2 или 3 мая 1931 года. Там же, где-то в границах города они и похоронены. Точное место могилы бывших офицеров русской гвардии до сих пор не известно.

Нужно отметить, что лицами, репрессированными по делу "Весна", наличие в Ленинграде бывших офицеров не ограничивалось. Так, по данным историка В. А. Иванова, в марте 1935 года из города в числе "бывших людей" было выслано 1117 офицеров. (Иванов В. А. Мисси ордена: механизм массовых репрессий в Советской России в конце 20-х - 40-х гг. (на материалах Северо-Запада РСФСР). - СПб., 1997. - С, 65, 420.) В их числе - бывших белых офицеров - 936. (Там же, с. 421.)

Численность лиц, арестованных по делу Ленинградской контрреволюционной организации

(на 7.02.1931)

Организация всего оф. бел оф. гр муж гр жен Из них
ГШ Ген. Штаб-оф. обер-оф. н.ч.
Генштабисты 15 8 2   5 8 3 1 6  
Михайловцы 18 16 1   1   4 9 4  
Константиновцы 29 23 4 2       4 23 2
АТШ 13 8 3 1 1     5 6  
Топографы 16 13 1 2   1 1 4 9  
Инженеры 6 3 1 1 1   1 1 2  
Военруки 11 11       2 2 4 5  
Представители АУ 4 3   1     3      
Самарцы 18 14   2 2 3 3 4 7 2
Измайловцы 29 29           3 26  
Московцы 38 29 3   6   1 7 21 3
Каспийцы 40 32 3   5     11 24  
Новочеркассцы 21 20     1 1   10 9 1
Семеновцы 22 16 6       3 4 15  
Преображенцы 36 11   10 15   1 2 8 10
Саперы 3 2 1       1 2    
Егер 27 23   4       4 19 4
Павловцы 8 8           2 6  
Гренадеры 7 7           1 6  
Стрелки 6 6           1 5  
Кексгольмцы 6 6           2 4  
Итого: 373 288 25 23 37 15 23 83 207 22

Таблица с сокращениями дается по: ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 13, дело Ленинградской контрреволюционной организации, с. 75; данные таблицы имеют ряд неточностей, но оставлены почти без изменений.