УТРО В ЛАЗАРЕТНОЙ ПРИЕМНОЙ ПЕРЕД ЭКЗАМЕНАМИ.

П. Величко

Длинная, физиономия доктора Алферова, со старомодным пенснэ на носу, высунулась в дверь и пытливо окосила глазами переполненную приемную. Взору сего почтенного доктора представилось необычайное зрелище, напоминавшее общей своей живописностью изображения тонувших под тяжестью лат и железных доспехов шведов после Ледового Побоища. Разница была только в том, что по всей вероятности физиономии утопающих шведов выражали меньше обреченности и тоски, чем юношеские лица заполнявшие приемную в то достопримечательное утро. Несколько тяжелых, пытавшихся выразить нестерпимую муку, вздохов прорезало затхлую атмосферу помещения, кто-то в углу неистово, надрывом закашлялся.
Лицо доктора Алферова не выразило, однако, особенного беспокойства в связи о этими несомненными признаками присутствия точимых тяжелым недугом пациентов.
Повернувшись к женщине почтенного возраста, облаченной в старомоднюю, 19-го века, форму сестры милосердия с огромнейшим красным крестом на косынке, он промычал:
«Это что, Доминика Семеновна, кажется у 5-го класса сегодня серьезный экзамен, почти весь в сборе в приемной».
Потом, окинув зловещим взором застывшую толпу, он скрылся за дверью, тихо без стука прикрыв ее под эхо довольно громогласного стона донесшегося откуда-то из отдаленного угла.

Его исчезновение будто бы послужило сигналом к полному лереобращению доселе почти неподвижной толпы. Все зашевелилось, задвигалось.
Кучерявый с невозмутимым видом всунул остаток грифеля из расколотого карандаша в рот и с хрустом, ожесточенно стал дробить его в удобопроглотимые кусочки. По старинным кадетским преданиям грифель из каран- даша, съеденный в достаточном количестве, неизбежно повышал температуру. Повышенная температура — это уже одна нога в лазарете — и Кучерявый с выражением угрюмой решительности еще более неистово захрустел грифелем.
Его соседи, Хвощинский и Ванжа, два здоровенных дяди, первые силачи в классе, с упрямым усердием терли друг у друга под мышками. Это якобы тоже помогало. Около них усиленно сопя и упираясь ногами в стенку, Квасневский ставил стойку, будто бы тоже способствовал повышению температуры — и Квасневский с уже помутившимся взором и красным как бурак лицом снова оттолкнулся от пола восстанавливая потерянное равновесие.
Тут же около Матковский, с крайне нездоровым цветом лица, на котором, однако, было явно заметно выражение скрытого торжества, кончал второй большой ломоть сырой картошки. Из уст в уста, с времен Шляхетского Корпуса, передавалось, что сырая картошка — самое верное средство заболеть перед экзаменами и Матковский, питавший своего рода языческий страх перед любого рода испытаниями умственного порядка, был готов на все, чтобы избежать оные. После всей съеденной сырой картошки он чувствовал, что ему действительно нездоровилось, но это его только ободрило и он с еще большим энтузиазмом вгрызался в полусъеденную картофелину.
Производимый при этой операции хруст казалось только подзадоривал двух его соседей к более отчаянным попыткам как можно дольше задержать дыхание — эксперимент по слухам чудесным образом тоже действовавший на организм в те критические моменты кадетской жизни, когда слово «лазарет» получало волшебный оттенок, а повышенная температура была равносильна ключу открывавшему двери в рай.

Но, чу, слышны старушечьи шаги приближающиеся из амбулатории к двери в. приемную. «Шесть» пропищал первоклашка о флюсом и все в одно мгновение застыло в полной неподвижности.
Дверь отворилась и Доминика Семеновна прохрипела: «Дежурный, журнал». Сердца кадетские застыли -— быть или не быть — момент страшного суда приближался.
«Бабкин» — донесся голос доктора из открытой двери.
Бабкин «Босанец», здоровенный дядя, скорчив как ему казалось болезненную физиономию, являвшуюся нелепым контрастом к здоровому цвету его полного лица, развалистой походкой поплелся в амбулаторию.

«Ну, Бабкин, в чем дело?» донесся голос доктора.
«Господин доктор, у меня вое признаки скоротечной чахотки. Жуткое недомогание, головокружение и вообще полный упадок сил», просипел он. Подумав с минуточку, он добавил:
«Мне бы в лазарет, на денек хотя бы, зверски страдаю!»
«Ну, это брат, ты того, перехватил, неудачно. Что это за экзамен у 5-го класса сегодня?» В голосе доктора прозвучала неожиданно нотка сочувствия.
«Математика, Данил Данилович», воспрянул обезнадеженный Бабкин.
«Г-м, да, понимаю, но не могу, брат, никак не могу. Не так страшен черт, как его малюют», обнадежил он павшего духом Бабкина. «Аспиринчику ему, Доминика Семеновна!»
«Да не нужно, господин доктор!» махнул рукой покорившийся судьбе чахоточный больной и повернувшись четко по привычке кругом и чуть-чуть ссутулившись под тяжестью рока, он исчез в открытой двери.

«Следующий, Кучерявый!»
«Голова болит, господин доктор, и вообще, озноб и темпера- тура», с надеждой заявил «Коча», поглотивший грифель из двух карандашей.
«Г-м, а это почему у тебя все губы черные»?
«Это из дому, печенье», соврал Кучерявый, бывший круглым сиротой. «С пэкмезом», добавил он поспешно вытирая предательскую краску.
«Ну что ж, проверим эту самую температуру. Термометр ему, Доминика Семеновна. Следующий!»
«Демьянюк!»
Демьянюк, гимнаст, поэт, жавший стойку в самых невероятных местах и довольно беспечно относившийся к своим занятиям, с перетянутой «осиной» талией, вошел в раскрытую дверь. Его физиономия говорила о невозможных страданиях, которые сей муж необычайно, но покорно, переносил. Взор его, подобный взору агнца растерзываемого львами в библейских пустынях, устремился в холодно поблескивающее ленснэ доктора Алферова. Чье бы сердце не содрогнулось при виде такого мужественного отношения к недугу у сего, в пол- ном цвете своей мол дои жизни, погибающего юноши. Казалось, нет, было явно, что ничье сердце не выдержит сего преисполненного неизбытной печали зрелища. Ничье сердце, кроме сердца доктора Алферова, бывшего частым свидетелем подобных трансформаций. Поправив пенснэ, он вопросил:
«Ну, что, тоже скоротечная чахотка?»
«Никак нет, господин доктор», запротестовал Демьянюк.
«Зверское головокружение, приступы тошноты, в глазах что-то такое играет!» Он пошевелил растопыренными пальцами, чтобы показать как играет. «Явные симптомы менингитиса церебро- спинариса эпидемикума», заявил он, вспомнив это крайне медицинское выражение из уроков по гигиене в смутно отдавая себе отчет в том, что оно имело какую-то связь с головной болью.
«Стопроцентные симптомы», решительно добавил он.
«Вот это да, резанул», даже с некоторым восхищением заявил доктор Алферов. «Да ты знаешь, что если бы у тебя менингит был, ты едва ли смог бы стоять здесь и распространяться о симптомах этой болезни. Однако, каналья, кое что и сохранил в своем чердаке из моих уроков», самодовольно констатировал он.
«Доминика Семеновна, смажьте ему горло йодом.
Следующий!»


«Встать, смирно!»
Данил Данилович Данилов, преподаватель математики, более известный под названием «Данил в Кубе», небольшого роста, сутуловатый старичок, напоминающий общим своим видом седого, мудрого филина, шаркающей походкой вступил в пределы класса. В руках у него находилась кипа бумажных листков, предназначенных для экзамена. Кучерявый, у которого, несмотря на вое съеденные грифели, температура не пожелала повыситься и который к довершению всех бед получил в назидание клизму, тоскливо уставился на, положенную на преподавательский столик, бумагу.
Демьянюк, чувствовавший все еще неприятный привкус йода во рту, с обычной живостью своей пылкой фантазии мгновенно представил себя в роли одноглазого пирата осуждающего Данил Даниловича на смерть через повешение на самой высокой рее его быстроходной шхуны (обязательно шхуна, а не корабль — слово это ему гораздо больше импонировало и навевало атмосферу безбрежного моря).
«Господин преподаватель, в пятом классе кадет по списку тридцать шесть...» рапортовал дежурный.
Хвощинский и Ванжа, словчить которым тоже не удалось, отдались на волю течения и угрюмо смотрели куда-то мимо Данил Даниловича. Место Маткювского пустовало. От чрезмерного количества поглощенной сырой картошки, его действительно развезло и он был оставлен в лазарете — бледный, страдающий, но с выражением полного триумфа на вытянутом лице.

«Садитесь», прохрипел Данил Данилович. «Страх и трепет пампасов» мелькнуло в неуспокаивающемся воображении Демьянюка.
Эхо голоса Данила Даниловича со зловещим стоном прокатилось в мертвой тишине, воцарившейся в классе. Зашелестели раздаваемые листки...
Поникли буйные кадетские головы и роковые слова неизбежно, неумолимо, зазвучали, откликнулись и со стоном ухнулись по углам классной комнаты: «Первой задачей будет...»

П. Величко XXV в. П.Р.В.К.К.К.КК.